Вавилонские ночи (СИ)

— Нет, мэм. Вы красивы и хотите использовать этот козырь. Потом появляется кто-то еще и решает использовать его за вас. Это не делает вас невинной овечкой, скорее уж неудачницей в бизнесе. Впрочем, никто пока не назначал меня на роль главного арбитра Вселенной по части нравственности.
— Неужели вы сами ни разу не совершали ошибок? Не делали ничего такого, чего теперь стыдитесь?
— Делал, конечно. Бывает, ты предполагаешь, что события сложатся так, а они складываются совершенно по-другому. Но я ведь не говорю, будто не ведал, что творю. Очень даже ведал — просто не добился желаемых результатов.
— Вы случайно не иезуит, господин Шпандау?
— Нет, мэм. Но я прожил в Голливуде достаточно времени, чтобы понимать, что к чему.
— Как и я, вы хотите сказать?
— Ох, ребятки, — встревоженно вставила Пам, — кажется, у нас не слишком хорошо получается играть в одной песочнице.
— Да идите вы на хрен, господин Шпандау, вместе со своей грошовой этикой. Я уехала из Техаса, чтобы избежать нравоучений, и не готова выслушивать их от такого узколобого критикана и зануды.
— Может быть, господин Шпандау хочет извиниться…
— Нет, — отрезал Шпандау. — Не думаю, что он этого хочет. Господин Шпандау просто старается быть предельно ясным. Вы тратите жизнь на попытки сделать фантазию настолько реальной, чтобы люди пересекли черту и оказались в созданном вами мире. Как ни печально, некоторые из них потом не способны вернуться назад.
— Что вы такое говорите? Неужели мы при съемках каждого фильма должны беспокоиться, что среди миллиона зрителей найдется один чокнутый? Не я превращаю его в психа. Он псих, потому что не видит разницы между мечтами и реальностью. И таким его вовсе не я сделала. Он уже вошел в гребаный кинотеатр законченным психопатом, господин Шпандау. Все случилось до того, как он уставился на экран.
— Но ведь в кинотеатре это не заканчивается. Подумайте, сколько вокруг вас людей, которые помогают длить эту фантазию, переносить ее из кино в реальность. Ведь экраном все не ограничивается. Вот вы выступаете в ток-шоу, вот вы появляетесь на церемонии вручения «Оскара» или премии для иностранной прессы, вот вы мелькаете на страницах журналов, даете интервью. И после этого вы говорите, что все это — не часть фантазии? Утверждаете, что иллюзия должна ограничиваться экраном, а сколько вы при этом платите своему пиарщику, чтобы добиться обратного? Вы совершаете ошибку, а потом откупаетесь и замалчиваете последствия. Да вы сами не даете фантазии остаться на экране. Что-то в последнее время принципы у всех стали такими размытыми…
— Господин Шпандау, идите вы в задницу, — не сдержалась Анна. — Пам, попроси кого-нибудь выкинуть этого сукиного сына через забор.
И умчалась прочь.
— Вы что, с ума сошли? — спросила Пам.
— Сам часто гадаю, — ответил Шпандау.
— Потрясающе! — воскликнула она. — Я пыталась помочь сестре, обеспечить ей безопасность, а вы пришли и все испортили.
— Она отрицает, что ей нужна помощь, — возразил Шпандау.
— Все актеры отрицают, господин Шпандау. Это их манера поведения. Спасибо, что облегчили мне жизнь.
В дверях они столкнулись с Анной. Она вылетела им навстречу в махровом халате и запустила Шпандау в лоб щеткой для волос.
— Сукин сын! Да как ты посмел, сукин ты сын!
Она направилась прямо к нему, но Пам встала между ними и легонько оттолкнула сестру.
— Остынь. Он уже уходит.
— Я выдавлю твои вонючие глаза! — выкрикнула Анна, обращаясь к Шпандау.
— Анна, успокойся, — продолжала увещевать ее Пам.
— Да какое к черту «успокойся»?! Сукин сын!
Шпандау потрогал лоб, на пальцах остался кровавый след.
— Анна, сядь. Я серьезно. Сядь.
Анна рухнула на диван.
— Вы в порядке? — спросила Пам у Шпандау.
— Да, в полном.
— Ну, подай на меня в суд, подонок! — не унималась Анна. — Давай, если духу хватит.
— Анна, да заткнись ты, ради Бога.
— Все нормально, — вставил Шпандау. — Никто ни на кого в суд не подает.
— Только вот не надо мне одолжений! — бушевала Анна.
 
— Замолкни, Анна. По-человечески тебя прошу. — Пам взглянула на ссадину. — Хорошенько она вас приложила. Можно вызвать доктора.
— Нет, — ответил Шпандау. — Давайте я подпишу какую-нибудь бумагу с отказом от претензий, если так будет проще.
— Лучше давайте все успокоимся и обсудим ситуацию, — предложила Пам. — Нужно решить это дело полюбовно.
— Слушайте, со мной все в порядке. Простите, что расстроил ее. Это я виноват.
— Ага, как же! — сказала Анна.
— Посидите здесь, — велела Пам Шпандау, — нужно чем-нибудь обработать рану.
Она вышла из комнаты. Шпандау прекрасно отдавал себе отчет: сначала она позвонит адвокату, а уже потом будет искать аптечку. Он подумал, а не уйти ли по-тихому, но если уж начистоту — он сам облажался, и надо было это как-то исправить.
— Простите, — сказал он Анне.
— Похоже, у вас проблемы с головой.
— Я только пытался донести свою мысль. Хотите верьте, хотите нет, но это для вашего же блага. Хотя согласен, выглядело это непрофессионально. Я не справился с задачей. И поэтому искренне прошу прощения.
— Знаете, мне ведь было больно от ваших слов, — промолвила она.
— Да уж, представляю себе.
— Вы думаете, я никогда не беспокоилась о таких вещах? Что ж, вы правы, не беспокоилась. Мы переходим все границы, эксплуатируем свою известность. Но мы не делаем своих зрителей психами. Посмотрите на миллионы зрителей, у которых все прекрасно. Мы не в ответе за редкие исключения, за тех, кто и без того чокнутый. Понимаете меня?
— Да.
— Вот дерьмо, — сказала Анна. — Я ведь и сама иногда не вижу этой гребаной разницы.
— И я тоже, — подхватил Шпандау, не кривя душой.
Анна рассмеялась.
— У вас на лбу растет огромная шишка.
— Со мной все нормально.
— Так вы не собираетесь подавать на меня в суд?
— Нет.
— Через несколько минут с вами захочет поговорить адвокат по имени Майкл Стивич.
— Я уже догадался.
— Вы могли бы неплохо заработать. Я бы на вашем месте требовала как минимум двадцать тысяч. Как раз столько мы заплатили в прошлый раз. Адвокат предложит вам пять, а вы скажите ему, что у вас кружится голова.
— Мы с вами оба знаем, что я мог бы получить намного больше.
— Да, — кивнула она. — Это был бы уже не первый такой случай.
— Вам нужна защита, — сказал Шпандау. — У парня был при себе нож или бритва, и он сумел подобраться достаточно близко, чтобы дотронуться до вас. Он не исчезнет из вашей жизни просто так, как бы вы этого ни хотели.
— Вы это к чему? Откажетесь от иска, если я вас найму?
— Нет, — ответил Шпандау. — Вам нужен кто-то другой, не я. Я попрошу своего босса порекомендовать кого-нибудь еще.
— Теперь я совсем запуталась, — призналась Анна. — Чего вы все-таки хотите?
— Просто в своей особой манере даю вам понять, — сказал Шпандау, — что вам нужен кто-то, кто вам поможет. Но только не я.
— Теперь вы на меня злитесь, да? Мне действительно стыдно за щетку.
— Щетка тут ни при чем. Да и вы ни при чем, если уж на то пошло.
Он промокнул ссадину самым обычным хлопковым платком. Непослушные темные волосы, большие карие глаза и струйка крови, которая пыталась обогнуть правую бровь и стечь вниз, — больше всего он сейчас напоминал нашкодившего мальчишку, ожидающего своей участи возле кабинета директора школы. Анну захлестнуло желание приласкать и утешить его, но потом она вспомнила, куда подобные желания заводили ее раньше. Не то чтобы ей нравились неудачники, но это было очень трогательно и приносило невероятное облегчение: знать, что у самого высокомерного говнюка есть свои слабые места.
— Ох, лапуля, мне знаком этот вид, — пробормотала она.
Тут вернулась Пам с набором для оказания первой помощи.
— Господин Шпандау, если вы не возражаете…
— Передайте вашему адвокату, что у меня слишком кружится голова и я не могу подойти к телефону, — сказал ей Шпандау и встал.