Прорвемся, опера! Книга 4 (СИ)

— А хрен его знает, — мужик почесал затылок. — Может, и была, может, и нет. Да. Кто-то проезжал мне навстречу с той стороны, от заправки. Нёсся, как чёрт.
— Не девятка была?
— Да не помню… нет, вроде, не девятка. Старое чё-то было. Москвич, может, или копейка. Не помню… темно было, а тот ещё без света ехал, идиот.
— А во сколько вы нашли тело? — спросил Якут.
— Не помню, — мужик выпучил глаза и поднял их к потолку.
  
— Надо вспомнить, — настаивал Филиппов.
— Как я вспомню-то? Я на часы-то редко смотрю. Я же пустым возвращался, без груза, мне не надо по часам отчитываться, где был и что проехал. Вот и не смотрел, часы вообще в сумке лежали. Вот никак не вспомню.
— А если… — я немного подумал. — А музыка в машине у вас есть?
— Канеш! — он обрадовался. — В поездке-то со скуки сдохнуть можно, если музыки не будет.
— Магнитола или радио?
— И то, и то! Филипс у меня, автомагнитола! И радио ловит, и кассеты жрёт. Не, правда жрёт! — воскликнул дальнобой и засмеялся. — Кая Метова целую кассету зажевала, я её не включал больше. А то так все кассеты кончит!
— Значит, слушали радио? — уточнил я.
— Да!
— И что там играло? Когда приспичило и вы к заправке повернули?
— О! — мужик аж вскочил на ноги. — Я вспомнил! Моя любимая же играла!
Он повернулся, откашлялся и хрипло пропел:
— В пути шофёр-дальнобойщик! Он знает лучше всех! Он… эта, — мужик замялся, забыв слова. — эта… рассказать, что знает лучше всех, усталые глаза, шоссе длиною в жизнь и… эта…
— Всё в кучу собрал, — Устинов хмыкнул и добавил, чтобы слышал только я: — буду говорить всем, что Овсиенко петь не умеет, фальшивит. Свидетель же напел.
— Толя, — позвал я. — Позвони на радио, у нас всего две волны в окрестностях ловят. Спроси, когда играла песня про дальнобойщика в период до…
— Девятнадцати тридцати пяти, — подсказал Якут, взглянув в записи. — Тогда был зарегистрирован звонок в дежурке.
— Лады, — Толян подтянул к себе справочник и начал искать номер.
Дальнобоя отпустили, когда он подписал протокол, как и полагается, в нескольких местах, а вскоре явился Кобылкин, с красными от недосыпа глазами.
— Опять таксовал? — сочувственно спросил Устинов. Не я один знаю, выходит, он тоже как-то пронюхал про это. — А мы тут вместо тебя протоколы пишем. Ты поручение не забудь накалякать, на допрос дальнобоя — задним числом.
Дело по убийству проститутки возбуждено, и допрашивать, формально, мог только тот, у кого оно в производстве, или у кого есть его письменное поручение на это следственное действие.
— Короче, сегодня этого маньяка увезут в СИЗО, но я хочу его ещё разок погонять здесь, чтобы признался, да покрепче, — Кобылкин сел на подоконник, где обычно сидел Сафин. — А то про эту проститутку он вообще в отказняк идёт и ни в какую не сознаётся. Хотя заявление она на него писала. Вот и отомстил, гадина.
— Не бьётся путана, — сказал я. — Никак не бьётся с Крюгером.
— Опять? — он повернулся ко мне. — Чё у тебя не бьётся всё, Паха?
— Надо этого типа дёрнуть, — я повернулся к Толику. — Как у него фамилия? У Мишани, брата твоей бывшей?
— Зиновьев, — ответил он после пары секунд раздумий.
Толян начал набирать номер, но остановился, занеся палец над диском.
— А ведь все будут думать, что я ним поссорился и закрыл из-за этого, — произнёс он Толик печальным голосом себе под нос. — Состряпал дело и закрыл. И не докажешь никому, что он реально подозреваемый.
— Надо этого Мишу Зиновьева в розыск, — продолжил я, глядя на следака. — Он крутился рядом с жертвой в день убийства, и явно связан с новой ОПГ Сафронова, и все эти убийства барыг — разборки и борьба за кресло мэра. А вот трупы остальных — надо искать между ними связь. А если спихнём все темнухи на Кащеева — можем просрать другого убийцу. Не просто так этот Миша прячется, и эти порезы на руках у него не от чистки картошки. И убитую он воспитывал, бил, она сама мне говорила, что пожалела его. А зря.
— Я вот одно не пойму, — тихо сказал Кобылкин, смерив меня долгим взглядом. — Ты или тех конвойных сержантов отмазываешь, которые просрали побег, и на них уголовку завели из-за этого убийства, или просто упрямишься? Хорошо, Паха, не веришь мне — поверишь фактам. Вот!
Он полез в карман и достал оттуда помятый лист с печатью. Стал им размахивать.
— С утра заскочил в трупарню, мне там справочку накатали, — следак уже заводился, голос поднялся на тон. — Согласно предварительной справке, смерть наступила где-то между двенадцатью дня и шестью вечера. А это значит, что в этот самый момент Кащеев гулял на воле! А вы с Андрюхой приволокли его в изолятор только к семи! Так что, выходит, он мог спокойно тётю хлопнуть перед задержанием!
— Далеко место убийства, — пришёл Якут мне на помощь. — Это он должен был сразу от того гаража бежать на заправку, задушить её, а оттуда бегом через весь город в детский сад, и это в то время, пока вся городская милиция его искала.
— На машине был! — упрямился Кобылкин, прикрываясь справкой. — Я же говорю, у него сообщник есть, надо искать! А сообщник снял эту б***, увезли её за город, Кащеев её там придушил струной, и потом сообщник его увёз и высадил в городе, где вы его уже и нашли. Справка-то есть, время подходит, почерк схож! Даже по латыни всё намалевано! Всё бьётся? Ну вы чё, мужики? — он огляделся. — Дело яснее ясного!
— Всё равно картинка не складывается, Гена, — сказал я.
— Да ну вас всех, — он спрыгнул с подоконника и пошёл к двери. Но у самого выхода остановился, обернулся и добавил миролюбивым голосом: — Пока к вам шёл, в дежурку заходил. Там как раз подружайка погибшей припёрлась, та ещё прошм***ка. Мол, её вчера днём какой-то извращенец в подворотне обжимал, хотел придушить. Вот как пить дать, это Кащеев и был. И то, что он баб лапать любит, никто спорить не будет.
— Надо опрашивать, — заметил я. — Пусть к нам идёт.
— И вот давай так, Паха, — Кобылкин взялся за ручку двери. — Если она укажет на Кащеева, ты заканчиваешь упрямиться и поможешь мне заняться настоящим делом, в суд его загонять надо — подвести нелюдя-психопата под расстрел, чтобы землю не топтал больше и никому не навредил. Без него мир чище станет.
— А если нет? — спросил я.
Следак вместо ответа молча вышел в коридор.
  
Глава 2
 
Опера начали разбредаться по своим делам, вскоре в кабинете, кроме меня, остались только Толик и Сан Саныч. Пёс заскулил, провожая уходящего последним Орлова печальным взглядом, и даже подобрал красную жёваную кеглю, думая, что кто-нибудь вернётся и захочет с ним поиграть. С ней он подошёл ко мне, увидел, что я занят писаниной, и пошёл доставать Толика, тыкая его кеглей. Тот не глядя её взял и бросил, и пёс с бряцанием когтей по линолеуму бросился за игрушкой.
Но назад не понёс, остановился, дружелюбно махая хвостом, глядя на посетителя.
— Ой, собачка, — произнесла вошедшая в кабинет девушка и надула пузырь жвачки. — Не укусит?
— Не укусит. Не холодно так ходить? — спросил я, заметив её колготки.
— Если одеваться, не заработаешь не шиша, — заметила она. — Куда мне приземлиться, гражданин начальник?
Невысокая девица с тёмно-русыми длинными волосами вошла, держа в одной руке сумку из коричневых кожаных лоскутков, в другой — пакет с хлебом. Под синтепоновым жёлтым пуховиком надет бежевый свитер с вырезом и пуговицами, красная клетчатая юбка, совсем короткая, а под ней сетчатые колготки. Должно быть, это и есть та проститутка, о которой говорил Кобылкин.
Я показал ей на стул авторучкой и заметил, как Толя, чисто машинально, полез за расчёской в стол.
  
— Ой, а какие молодые тут все, — заметила заявительница. — Ой, собачка какая. А как тебя зовут, красавица?
— Сан Саныч, — сквозь смех пробурчал Толик.
— Хм, — недоверчиво замычала девушка. — Ой, а я вас помню, — она посмотрела на меня, — вы к нам ходили, Андрюху Зуба напугали, куртку отобрали у него.