Добыча хищника (СИ)

Взгляд сдирает с меня кожу.
– Не могла придумать что-то поумнее, Эля?
– Разве не сработало? – невесело улыбнулась я. – Ты пришел, чтобы меня спасти.
– Чтобы спасти? – он ждет, когда я добровольно сниму куртку и закатаю пропитанный кровью рукав толстовки. – О'кей, можно и так сказать.
– А разве нет?
– Нет.
Я дрожу от холода и страха, когда Тайгет безмолвно разматывает бинт.
– Ты умеешь оказывать первую помощь? – невероятно, где он этому научился.
– Я знаю, как функционирует твое тело. Остальное несложно.
– Тебе хочется…
Он вскидывает взгляд, отрываясь от разглядывания пореза на моем предплечье.
– Облизать тебя? – его усмешка делает свое дело, в моем животе порхают бабочки.
Мое сердце начинает выбивать дробь, когда он берет меня за запястье, приподнимает мою руку, и прикасается языком к моим пальцам. Я втягиваю воздух сквозь стиснутые зубы, и из моего рта вырывается испуганный, но удовлетворенный стон. Это неправильно… О, Всевышний! Тай втягивает в рот мой указательный палец, не спуская с меня порочных янтарных глаз. Он облизывает каждый дюйм моей кожи, а я даже не дышу. Сглатываю и закрываю глаза, сосредоточившись на его прикосновениях, на том, как его влажный язык лижет, а губы посасывают мои пальцы. Не могу поверить, что схожу с ума от этого.
Тай наклоняется ко мне, и я жадно ловлю его губы. Ох, я могу не дышать, не есть и не спать, но отказаться от его поцелуев нереально.
– Ты теряешь слишком много крови, дурочка, – он берет меня за подбородок и смотрит мне в глаза.
Конечно, он сокрушается, что вся эта кровь пролилась впустую. И, наверное, хочет продолжить применять ее по назначению.
Но он останавливается, и начинает туго бинтовать мою рану.
– Тай, – сейчас я испытываю к нему такое влечение, что согреваюсь лишь от мыслей, что мы снова рядом. – Ты любишь меня?
Он даже глаз не вскидывает.
– Ты называешь любовью реакцию на дофамин, норадреналин и фенилэтиламин. Гормоны полностью определяют твое поведение и то, что ты чувствуешь. Это слишком примитивно. И, конечно, я не испытываю ничего подобного.
Просто шок.
Он мог сказать – нет.
– Ок, – я отвернулась, пытаясь справится с дурацкой болью, неприятно жалящей в сердце.
Он закончил перевязку и вернулся за руль.
Включив печку, чтобы я согрелась, он снова выехал на дорогу.
– Любовь – это механизм эволюции, Эля. Человеческое потомство слишком слабое, ему необходима помощь обоих родителей. Чтобы держать их вместе нужны гормоны. Вы запрограммированы на это.
– Спасибо за урок, – сухо произнесла я. – Для тебя моя любовь совсем не отличается от моей ненависти?
– Отличается. Но мне приятно и то, и другое.
– Классно, – я не сумела сдержать неуместной обиды: – Тогда я буду тебя ненавидеть.
[1] Шотландский рыцарь, приговорённый к казни через повешение, потрошение и четвертование и стоически претерпевавший ее.
  
Глава 27
 
– Какого хрена ты забыл у меня в комнате, Шилов?
Щелкнула настольная лампа, освещая осунувшееся лицо полковника.
Уже почти утро – на базе постоянно шумят двигатели вертолета, раздается тарахтение грузовиков. Сюда почти сутки свозят оборудование и людей, необходимых Севастьянову. И Константин чертовски устал…
…но за всю ночь он даже глаз не сомкнул. Разве он мог спать, зная, чем именно этой ночью занималась Эля со своим сраным гуманоидом. А ведь об этом все вокруг трепались – этот чужак трахает его девочку, как самую последнюю шлюху. Каких только подробностей он не услышал от солдат, а те еще от кого-то – байки распространялись, словно чума. И, ощущая себя полным кретином, Суров хотел знать больше, все чертовы подробности их отношений.
– Когда ты последний раз спал, Кость? – щелкая выключателем, спросил Шилов. – Хреново выглядишь.
Сдернув полотенце с бедер, Суров прошел к шкафу. Ему было плевать, что он сверкает задницей перед старшим по званию. Во всяком случае, именно Шилов приперся сюда, когда Константин отмокал в ванной, свесив истерзанную руку с бортика.
 
А теперь он стоял перед шкафом, машинально выбирая одежду.
Он взглянул на себя в узкое зеркало, располагающееся на дверце. Глупо сравнивать себя с пришельцем. Суров понимал, что юные девочки сходят с ума от мрачных утонченных красавцев, а он слишком суров и властен, чтобы даже казаться манящим принцем. Он просто бульдозер. Мужик.
– Надень, наконец, штаны, – велел Шилов.
Суров посмотрел на него с ухмылкой:
– Только не говори, что ты педик, Петь. Прости, я не по этим делам.
– Сура, слушай… – голос Шилова вдруг надломился. – На меня давят. Если идея Севастьянова не выгорит, нам останется только молиться или… рассчитывать на твою Элю.
Ее имя.
Одевшись, Суров потянулся за сигаретами.
Он ни в чем ее не винил – она всего лишь юная девушка. Такая чистая и смелая – ангел, спустившийся с небес, чтобы открыть всем глаза.
Но именно сейчас Константин предпочитал оставаться слепцом. Его ненависть к чужаку, который забрал у него даже надежду на ее любовь, рубцом прошлась по его сердцу. Больше всего на свете он мечтал не просто убить его, а искупаться в его черной крови. Отвечать болью на боль – разве это не справедливо?
Закурив, Суров уселся напротив Шилова:
– Значит, к Севастьянову и молитвам у тебя меньше доверия? – криво усмехнулся он.
– Я ничего не списываю со счетов. Даже Галояна.
Суров насторожился:
– Ты хочешь в чем-то признаться, Шило? – и выпуская дым из легких: – Давай, облегчи душу, старик. Побуду твоим духовником на сегодня.
– Мы оба военные, Суров. И оба знаем, что такое долг.
– Я бы прослезился, если бы не слышал это от бесчувственного куска дерьма, – Суров осклабился: – С какого хрена такие пламенные речи?
Шилов взглянул на наручные часы.
– Твоя девочка…
«Твоя»…
Если бы это было правдой.
– … побывала в Никольской резервации, которая подверглась нападению.
Суров затушил сигарету, вперив в Шилова стеклянный взгляд. Нет, он не сразу поверил. У него будто щелкнули над ухом пальцами – он вздрогнул.
– Как она там оказалась? – спросил он, едва сдерживая негодование.
– Я приказал.
– Что ты сделал? – прошелестел голос Константина.
– Там оставались выжившие. Женщины…
– Что ты, блядь, сделал?!
Суров вспомнил ее трогательное прощание – она прощалась! – ее невинный поцелуй, в котором теперь оказалось столько смысла, что Суров до скрежета стиснул зубы.
– Неужели ты не понимаешь, что она пытается спасти на… – Шилов не успел договорить, потому что Константин проехался кулаком по его зубам.
Ударить старшего по званию? Да, он просто псих.
Но разве это имеет значение, когда весь мир катиться в ад?
Петр слетел со стула и впечатался в стену.
– Поэтому она и просила тебе ничего не говорить, – прохрипел он, вытирая кулаком окровавленные губы. – Сура, ты хоть понимаешь, что в нормальном мире ты уже себе места не найдешь? Ты хренов Рембо…
Да плевать…
– Где она сейчас? Где Эля?
– Объект увез ее. Машина без слежки…
– Идиоты, – выдавил Суров.
Шилов снова сел за стол, чертыхаясь. Он прижал к губам рукав форменной куртки:
– Посмотри это, – положил на стол флешку, – твоя девочка держит этого урода на крючке.
Суров молча притянул к себе лежащий на столе ноут, вставил флешку и включил видео – запись из Никольской резервации. Он увидел площадку перед убежищем, а затем, как Эля полоснула стеклом по своей руке, и как чужак спас ее.
– Она ему нужна, Костя, – убежденно заявил Шилов. – На что он готов пойти ради нее, как думаешь?
Суров взглянул на Шилова взбешенными, налившимися кровью глазами.
– Он ее просто имеет, Петь. Ему нравится весь спектр ее эмоций. В этом вся ее ценность для него. Или ты думаешь там внеземная любовь? Он убивал таких девчонок пачками, насиловал, мучил, избивал. А теперь добрый и пушистый, потому что влюбился? Ты это мне хочешь сказать, Шило? Ты рехнулся совсем? С каких пор ты веришь в сказки?