Отдана горгулье (ЛП)

Сетос кивает.
— Я думаю, мы так и сделаем, но это не то, что я хотел обсудить с тобой.
Я жду, надеясь, что он не собирается сказать, что мое выступление было ниже стандартов.
— Почти во всех обзорах упоминается твое соло, — говорит он. — Это было блестяще. Ты была блестяща. Я должен сказать, что ты стала настоящей находкой.
Я временно потеряла дар речи. Это не то, что я ожидала от него услышать.
— С-спасибо, — заикаюсь я, и ладони потеют, хотя новости, кажется, хорошие.
— Я хотел бы заключить новый контракт, привязывающий тебя к Большому театру. В обмен на эксклюзивность я позабочусь о том, чтобы ты получала главные роли в любом спектакле, поставленном на сцене в течение следующих пяти лет. У меня уже есть на примете несколько ролей, которые, как мне кажется, идеально подошли бы к твоему голосу.
— Эксклюзивность? Мне нужно подумать об этом, — я даже не рассматривала другие театры, но эксклюзивный контракт кажется немного обязывающим.
Сетос кивает.
— В знак моей признательности я позаботился о том, чтобы у тебя была собственная гардеробная. Я бы хотел, чтобы ты обдумала то, что я предлагаю. Знай, что я буду очень хорошо заботиться о тебе.
Я киваю, просто пытаясь вникнуть в его слова. Это моя сбывшаяся мечта. Главные роли, долгосрочный контракт. Вот только все кажется пустым, когда рядом нет Уильяма, с которым можно поговорить об этом, потому что он будет спать еще несколько часов. Это также будет означать гораздо больше внимания. Что должно быть хорошо. Я всегда считала, что слава приходит с успехом в этом бизнесе. Это не похоже на Голливуд. Не похоже на фильмы, где ты не можешь пройти по улице незамеченным. Но природа сценической игры такова, что ты выступаешь перед большой толпой, и если шоу проходит хорошо, твое имя и лицо разносятся по всему городу и за его пределами.
Только после жутких сообщений прошлой ночью и позавчера все внезапно кажется чертовски страшным, как никогда раньше.
Сетос смотрит на меня, ожидая ответа. Я бормочу что-то о том, чтобы мой юрист прочитал контракт. На самом деле у меня нет юриста, и он, вероятно, знает об этом, но он улыбается, благодарит меня и позволяет мне умчаться в гримерку, чтобы спрятаться и собраться с мыслями.
Однако, когда я добираюсь туда, меня ждет еще один сюрприз. Большой букет роз стоит в красивой вазе посреди моего туалетного столика. Я выхожу из комнаты и проверяю номер на двери, но это определенно моя комната. Сетос только что сказал мне, что она моя.
Нахмурившись, я перебираю цветы и ищу открытку. Вероятно, кто-то оставил их здесь по ошибке. От того, что я вижу, у меня все переворачивается внутри.
Роза с любым другим названием пахнет так же сладко,
Но шлюха пахнет шлюхой, как бы ты ее ни наряжал.
Я выбрасываю записку в мусорное ведро и, пошатываясь, выхожу из гримерки с ледяными пальцами и бурлящим желудком. Холодный ветер с восточной башни обжигает разгоряченные щеки, как только я выхожу за дверь.
Уильям сидит на своем насесте и смотрит вниз, на центральную сцену. Возможно, это мое воображение, но сегодня вечером его плечи выглядят сгорбленными, а черты лица странно задумчивыми, чего обычно нет, когда я вижу его при дневном свете.
Интересно, видит ли он сны, пока спит, или под проклятием все по-другому. Подойдя ближе, я вытягиваюсь и провожу рукой по его нахмуренному лбу. Конечно, это никак не сглаживает линии беспокойства, выгравированные на камне. Я даже не могу по-настоящему обнять его. Из-за его размера и обхвата крыльев я не могу обнять его как следует.
Я опускаюсь на землю и плотнее закутываюсь в куртку, прижимаясь к его когтистым лапам. Мрамор под моими бедрами прохладный, холод просачивается сквозь мой пот и, чем дольше я сижу, тем мне холоднее. Однако я не двигаюсь. Я не готова уйти.
Я также не открываю рта, чтобы рассказать ему о предложении Сетоса или о цветах и открытке в моей гримерке. Если я скажу ему сейчас, он может запомнить, и это знание только встревожит его. Скорее всего, ничего страшного. Просто какой-то жуткий чудак, который отстанет через неделю или две. Конечно, я не могу быть настолько привлекательной для кого-либо, чтобы он не смог найти новую навязчивую идею, на которой можно было бы зациклиться, как только уляжется возбуждение от премьеры.
 
Я говорю себе это, когда солнце переваливает за полдень и постепенно опускается к горизонту. Через несколько часов я неохотно потягиваюсь и встряхиваю затекшими, замерзшими ногами. Я, наконец, уступаю своему урчащему животу и спускаюсь с башни, чтобы найти что-нибудь поесть. Затем начинаются напряженные репетиции и приготовления перед вечерним представлением, и мне больше не нужно концентрироваться на том, чтобы забыть обо всем этом. Меня захватывает вихрь возбуждения, и я наконец могу отключиться на несколько блаженных часов. Когда шоу закончится, Уильям проснется, чтобы защитить меня.
Итак, я чувствую себя абсолютно прекрасно, когда захожу в гримерную и закрываю за собой дверь, чтобы начать переодеваться в костюм.

23
Уильям
Что-то сегодня не так.
Выступление Джесси идеально. Дело не в этом. Второй вечер подряд зрители встают и аплодируют ей, когда заканчивается ее соло. Второй вечер подряд я с благоговением смотрю сквозь стеклянный купол на то, как она грациозно принимает похвалы, затем возвращает их внимание к представлению и плавно возвращается за сцену.
Она была рождена для этого — привлекать внимание и преданность. Неудивительно, что она буквально пробудила меня из камня.
Я вижу, как ее глаза поднимаются к потолку, не раз ища меня во время шоу. Когда позже я тихонько стучу в дверь ее гримерки и вхожу, она в странном настроении.
— Вот ты где! — она откладывает маленькое полотенце, которым смывает макияж, и бросается прямо в мои объятия. Сначала я ничего не думаю об этом. Она всегда откровенно нежна, полна жизни и смеха. Джесси тянется за поцелуем, который в одно мгновение становится голодным. Ее язык касается моих губ и переплетается с моим. Тихие стоны удовольствия ускоряют мой пульс, и через мгновение она обхватывает ногами мои бедра, прижимаясь взбирается на меня.
Не могу сказать, что жалуюсь. После прошлой ночи мои яйца жаждут кончить. Ее хриплые крики и солоновато-сладкие соки все еще свежи в моей памяти. Довольно скоро мой член становится твердым и напрягается между нами, и я сбрасываю вещи с туалетного столика на пол, чтобы опустить ее и притянуть ее бедра к себе, чтобы потереться о ее влажный жар.
Боже, на ней только трусики под тонким шелковым платьем, что уже наполовину расстегнуто. Барьер из черной ткани влажный и благоухает ее возбуждением.
Ваза с цветами качается на краю столика, и я хватаю ее, прежде чем она успевает разбиться об пол. Джесси оглядывается, и что-то появляется в ее глазах, как будто опускают штору. Она хмурится и отворачивает лицо от моего следующего поцелуя.
— Пойдем домой.
— Ммм, — бормочу я ей в шею, не желая отрывать рот от ее плоти даже на мгновение. — Позже.
Она напрягается.
— Сейчас. Пожалуйста. Пойдем домой.
Отстраняясь, я обхватываю руками ее лицо и изучаю ее выражение.
— В чем дело, принцесса?
Ее руки накрывают мои, но она не смотрит мне в глаза.
— Ни в чем.
Очевидно, что это не пустяк, но если ее что-то напугало, возможно, быть дома — это именно то, что ей нужно. Со вздохом и последним поцелуем я отрываюсь от колыбели ее бедер и провожу ладонью по пульсирующей эрекции. Это может подождать. Я могу подождать, пока она не будет полностью в моем распоряжении, расслабленная, счастливая и насытившаяся. Тогда и только тогда я позволю себе погрузиться в ее сладостный канал и взять то, в чем я так отчаянно нуждаюсь.
Мы собираем ее вещи. Джесси натягивает джинсы и свитер, поверх всего остального натягивает теплую куртку и шарф. Затем мы поворачиваемся, чтобы уйти.