Призрак моей любви

Он понял: бездействовать нельзя. Нужно на что-то решиться. Совершить поступок, способный многое изменить. Сделать нечто важное, что, возможно, положит конец проклятой войне.
Ему вдруг стало ясно до боли, что, сражаясь за Брюса в рядах Хайлендской гвардии, он этого не добьется. И дело не в том, что Алекс никогда полностью не одобрял разбойничьих приемов в войне, хотя такая война противоречила всему, чему его учили, всем его представлениям о рыцарской доблести и благородстве. Просто он вдруг отчетливо понял, что этот путь никуда не ведет. Больше не ведет. Короткие схватки, нападения из засады и внезапные набеги – основа борьбы Брюса – никогда не обеспечат ему окончательной победы, которая послужила бы знаком, что свершилось правосудие Божье. Лишь это могло заставить англичан признать законность притязаний Брюса на трон и провозгласить его монархом. Только решающая битва, открытый бой между двумя армиями, мог указать волю Господню, но Брюс яростно этому противился, не желая ставить все на карту. Зачем ввязываться в сражение и рисковать всем, если можно продолжать изматывающую войну, пока англичане не сдадутся?
Если Брюс не желал положить конец войне в великой битве (а видит бог, Алекс старался его уговорить), оставалась возможность заключить перемирие. И Брюс не отказывался вести переговоры. Однако не соглашались англичане. Единственное, что мог сделать теперь Алекс, – пойти иным путем. Положить конец войне с помощью увещеваний, разумных доводов, компромиссов и влияния, которым он когда-то пользовался как английский барон, помочь англичанам оценить важность мира и усадить их за стол переговоров.
Задача была не из легких. Черт возьми, ему предстояло совершить Прометеев подвиг. Но, бог свидетель, это было лучше, чем устраивать набеги, захватывать заложников и поджигать амбары с невинными людьми.
Когда Розалин решила, что хочет вернуться в Англию, Алекс вызвался сопровождать ее и охранять. Это и дало Бойду повод съязвить, напомнив о «спасении прекрасных дев». Алекс не знал, как Бойду удалось ее вернуть. Должно быть, что-то заставило Розалин поверить, будто он изменился. Алекс надеялся, что это правда. Ради ее блага.
Однако, в отличие от Розалин, Алекс не вернулся.
Он говорил себе, что все еще борется за право Брюса на трон, но знал: бывшие его собратья видят все иначе. Для них он предатель, вероломно вонзивший им нож в спину, а причины, что заставили его перейти в лагерь врага, не имеют значения.
Им безразлично, как мучительно тяжело далось ему это решение, самое трудное в его жизни. Долгие месяцы он не находил себе покоя. Для него покинуть гвардию было все равно что отрубить себе руку – он в самом деле едва не лишил себя руки, когда срезал татуировку. Страшная боль раздирала ему душу недели… месяцы… проклятье, все еще жгла его изнутри.
И вот теперь не правосудие Господне должно решить, правильный ли путь он избрал, но бывшие его собратья.
А это значило, что он уже мертвец.
Алекс оставил без внимания колкие слова Бойда об ударе ножом в спину.
– Я думал, вы не заметите девочку на дороге. Сомневаюсь, что даже один из тех, кто чернит свои доспехи, позволил бы растоптать ребенка, если мог этому помешать.
Ближайший к Бойду мужчина громко рассмеялся.
– Здесь он тебя побил, Налетчик, – сказал Максорли.
Но если у Алекса и мелькнула надежда найти сочувствие у добродушного моряка, вечного шутника и балагура, она исчезла, стоило ему встретить жесткий взгляд Максорли. Казалось, на лице его застыла непроницаемая маска, как и у Бойда, в глазах читалось одно лишь презрение к предателю. Здесь были все: Маклауд, Максорли, Кэмпбелл, Макгрегор, Бойд, Сазерленд, Маккей, Ламонт и Маклин. Лицо последнего воина Алекс не узнал под шлемом.
Возможно, это тот, кто занял его место?
Мысль эта отозвалась в нем неожиданно острой болью. Алекс навсегда отрезал себе дорогу назад. Он это знал. Но смотреть в лицо бывшим товарищам и видеть в их глазах осуждение – это нечто иное. Семь лет эти люди были ему братьями, а теперь ненавидели его.
 
Принять такое было тяжело, какие бы веские причины ни заставили его уйти.
Максорли заговорил тем же язвительным тоном, что и Бойд:
– Виверна [3] на плаще не прибавляет человеку ни благородства, ни чести. Даже если сэр Алекс, возможно, считает иначе.
Виверна, не Дракон. Это слово больно ранило Алекса. Когда-то ему нравилось слышать, как Максорли правильно называет геральдический знак его рода. Молодого рыцаря приводили в бешенство шутки о «драконе» на фамильном гербе Сетонов. Но в конечном счете ненавистное слово превратилось в тайное боевое прозвище воина Хайлендской гвардии. Назвав изображение виверной, Максорли ясно дал понять, что Дракон им больше не брат.
– Я никогда так не думал, – начал было объяснять Алекс, но осекся. Он никогда не был одним из них. Отчасти в этом и заключалась главная беда. Поймут ли они его сейчас, если и в прошлом никогда не понимали?
Время объяснений давно прошло. Все они это знали. Он не станет умолять понять его или простить. Алекс принял решение, ему придется жить с этим.
Хотя, судя по всему, жить ему осталось недолго.
Стиснув зубы, он повернулся к главе Хайлендской гвардии, Тору Маклауду.
– Делай, что должен.
Маклауд подал знак Бойду. Что ж, подумал Алекс, это не худшая смерть. Пусть его сразит бывший собрат. Они никогда не сходились во взглядах. Вечно спорили о войне. О средствах борьбы. Вообще обо всем. Но вместо того чтобы вытащить меч из ножен, Бойд выехал вперед и остановился.
– Дело того стоило? – спросил Алекса бывший товарищ, и губы его плотно сжались от горечи и гнева.
Обманчиво простой вопрос застал его врасплох. Алекс никогда об этом не задумывался. Возможно, потому, что не хотел знать ответ.
Он помолчал и ответил честно:
– Пока не знаю. – Будь на то Господня воля, он еще мог бы что-то сделать, чтобы положить конец войне. Он кое-чего добился, однако, как показало недавнее внезапное нападение Пембрука на Каррика, его усилий оказалось недостаточно. – В то время я чувствовал, что иного выбора у меня нет.
Он должен был хоть что-то сделать. Алекс больше не мог жить как прежде. Ему казалось, что лучший выход – продолжать бороться на другой стороне, это единственный способ все изменить. Если ему не придется больше видеть разоренные деревни, обездоленные семьи, умирающих от голода детей, лица в зареве пожара, – значит, дело того стоило. И не важно, какую цену придется заплатить ему самому.
Бойд еще суровее сжал губы.
– Это из-за Розалин.
Его слова прозвучали как утверждение, а не вопрос, и Алекс не стал отвечать. Возможно, история Розалин и послужила последней каплей, но причина, почему он покинул гвардию, была куда сложнее.
Быть может, так случилось потому, что бывший его собрат нарушил все законы чести и долга, соблазнив женщину, за которую они отвечали перед Богом и людьми? Или потому, что Бойд, желая отомстить за нападение англичан, совершенное, как он думал, по приказу брата Розалин, готов был сжечь дотла замок, который она считала своим домом? Не оттого ли, что Алекс устал прятаться в темноте и бросаться вниз с деревьев, но хотел сражаться как рыцарь, на поле боя? А может, потому, что быть рыцарем и жить по законам чести действительно что-то для него значило?
Или же он больше не мог закрывать глаза на несправедливость, что творилась во имя войны обеими сторонами, и убеждать себя, будто цель оправдывает средства? Возможно, он устал видеть, как его народ, обитатели приграничья, терпят лишения и бедствуют лишь оттого, что им не посчастливилось жить здесь? Или причина в том, что, когда он держал на руках ребенка, которого едва не убил, что-то в нем надломилось? Или он знал: Брюс не поставит все на карту в решающей битве, которая положила бы конец противостоянию, но будет вести изматывающую войну и откладывать решение до бесконечности? Или Алекс надеялся добиться большего в этой безнадежной борьбе, попытавшись убедить англичан сесть за стол переговоров?