Я Распутин 4 (СИ)

Поминали “немца” Редигера, именуя его не много ни мало “пособником германских шпионов”, досталось и Палицыну, на которого катили бочку за якобы нерешительность и мягкость. Пуришкевич собрал в Питере митинг и сказал буквально следующее:
— Дезорганизация, охватившая Россию, составляет несомненную систему. Эта система создана Вильгельмом и изумительно проводится при помощи немецкого правительства, работающего в тылу у нас!
Сорвал шквал аплодисментов, между прочим. Неудивительно — публика ведь ждала, что наши чудо-богатыри немцев за полмесяца шапками закидают, а тут тяжелая позиционная война, потери, проседание мирной экономики, проблемы с продовольствием, инфляция… Последняя опасней всего — рост цен бил по самым бедным. Какой выводе делал народ? Самый простой. Не иначе все оттого, что кругом измена, трусость и обман, вокруг царя и в командовании сплошь шпионы, а всем рулят немцы, евреи, масоны и прочая Закулиса.
Нельзя сказать, что они были совсем уж неправы, качество генералитета у нас оставляло желать лучшего, да и вообще элита стонала о том, что никак невозможно выехать летом на Лазурный берег и приходится довольствоваться Кисловодском. Но видеть в каждом носителе немецких фамилий врага — это явный перебор. Вон, фон-Визины в России триста лет живут, какие они немцы? И таких — пруд пруди.
Хуже, что черную сотню в наезде на власть поддержали левые. Кажется, Чхеидзе в кулуарах брякнул, что “за нынешние митинги Пуришкевичу можно простить очень многое, даже его прежнюю погромную деятельность”.
Сидел в телеграфной, переписывался с руководством небесников, фракции, Ростеха — что можно противопоставить? В принципе, наш пиар-отдел неплохо ведет партию, но тут нужно усилить. Может, устроить Пуришкевичу полноценный такой черный пиар? Всякие желтые газетенки с удовольствием подхватят новость, что владимир Митрофанович встречался с немецкими банкирами. В конце концов, у меня полно фотографий с колбасниками, надо только вклеить голову Пуришкевича да отретушировать, при нынешней растровой печати хрен кто поймет. Можно и левых заодно, но пока придержать, не пускать фотки в печать, с социалистами-то еще проще, все в эмиграциях по Берлинам-Цюрихам мотались. Правда, после войны они мне попомнят — что ж, придется лечь на амбразуру, если не придумаем другого выхода.
В Ялту выехал в мрачнейшем расположении духа. И шатания в обществе, и войне конца-края не видно, да еще уж больно меня эта курортная расслабуха разозлила. Мы воююем или где? Сам тоже молодец. Замки покупаю, небоскребы лоббирую… Даже думал Сахарову с собой в Крым взять. Остановило только то, что слухи пойдут, что любовниц в литерном поезде катаю.
С таким подходцем понятно, почему у нас везде проблемы — и на транспорте, и в производстве, и не фронте. А что, зачем напрягаться? Вот и топчемся. И что хуже всего, когда мы въехали в Севастополь, никакой движухи, так поразившей меня в первый приезд, и там не было, город будто погрузился в дрему — не снуют корабли в бухтах, не ревут гудки, войска по улицам туда-сюда не ходят такое впечатление, что только полиция в городе и осталась.
В поезде меня ждали записки от градоначальника и, внезапно, от великого князя Петра Николаевича — его поезд встал по соседству с моим, но сам командующий гвардией уже с утра убыл по делам. Потому первый визит я нанес в градоначальнику в чине контр-адмирала. Он сильно извинялся за недоразумения, когда меня пытались не пустить в город и объяснил причину и его, и движухи, и нынешнего затишья — райком закрыт, все ушли на фронт. То есть весь Черноморский флот принял на борт все войска и сейчас высаживает их на азиатском берегу Турции. Именно этим и объяснялся усиленный режим.
В градоначальстве меня застал телефонный звонок “Инженера” — Петр Николаевич прознал, что я в городе и пригласил с собой в штаб флота.
— Радио с “Евстафия”! — доложил адмиралу Эбергардту румяный мичман юных лет, сжимая в руках распечатку текста.
— Читайте, — благосклонно повелел командующий флотом.
— В 6:30 четыре десантные баржи “болиндер” затемно подошли к берегу у рыбацкой деревни Шиле, — начал мичман, — В 5:45 начата высадка пехоты. Сопротивления нет.
 
— Прекрасно, — огладил бороду Эбергадт, — от Батумского отряда известия есть?
— Никак нет, ваше высокопревосходительство! — отчеканил мичман.
— Ступайте, голубчик.
Когда за мичманом закрылась дверь, адмирал раздернул занавески у карты Черного моря и ввел нас в курс происходящего. Флот высаживает главный десант у Стамбула — в Шиле и Кандыре, а также вспомогательный у Ризе и Трапезунда. Если все пройдет по плану — Стамбул окажется в окружении, а северный фланг противостоящих Кавказскому фронту османских сил будет прорван.
Я с чувством перекрестился — похоже, вся моя депрессуха была просто самой нижней точкой и теперь все пойдет вверх. Так что великий князь и я с воодушевлением приняли предложение адмирала пообедать. Правда, и во время обеда к нему постоянно прибегали посыльные с радиостанции и из штаба. События разворачивались стремительно — десанты зацепились за побережье, турки среагировали только через час, а под Ризе даже через два после высадки. За это время, под прикрытием огня корабельной артиллерии, началась выгрузка тяжелого вооружения. Огонь корабельной артиллерии не давал туркам организовать серьезное сопротивление.
— “Ростислав” радирует, что успех высадки полный. Передовые дозоры уже на окраине Трапезунда, турки панически бегут, — Эбергардт кивнул вестовым и они подали десерт.
Вечером начальник станции со всей вежливостью, но крайне настойчиво потребовал, чтобы мой поезд перегнали в Балаклаву. Судя по тому, что туда же перегоняли и поезд Петра Николаевича, в порт прибывал очень серьезный груз.
Так и вышло, только приехал не груз, а самолично Николай. В городе снова началась движуха, только на этот раз патрули были все больше из числа конвойцев — город фактически был закрыт и такое отношение к безопасности меня только порадовало.
— А, Григорий, и ты тут… — не слишком обрадовался мне император. — На победные вести примчался, без тебя вода не освятится?
Ишь ты, никак к славе ревнует?
— Я, государь, тут без малого неделю торчу, приехал кинофабрику инспектировать, да застрял. То, се, вот сейчас дорога забита, выехать не дают.
— Я распоряжусь, — прикурил очередную папиросу Николай. — А кино у тебя хорошее, при случае передай господину Ханжонкову мою благодарность. Или вот что, будет в Петербурге — представь, сам награжу.
Дальше помазанник начал заувалированно жаловаться на августейшую супругу. У Аликс участились мигрени, отнимались ноги. Царь лично возил ее по Царскому в инвалидном кресле. В итоге — многочисленные истерики. На днях Николаю пришлось “отбивать” Палицына, которого императрица решила поменять на любезного Сухомлинова.
— Военного министра утверждает Дума — буркнул я, вспоминая Никсе про Конститутцию
Тот только морщился, курил одну сигарету за другой.
— Воротник Александра Федоровна носит?
— Весь двор носит — хмыкнул Николай.
Похоже, что воротник уже не помогал, возможно тут нечто гормональное, все-таки уже не девочка — 43 года. Эх… Прямо претаскивание воды в решете. Тут заткнул, здесь пролилось. Я предложил отправиться всем царским семейством на воды — авось удастся выиграть время.
Николай обещал подумать, я поклонился и отправился на станцию, а оттуда, с императорского разрешения, на север. Жалел я только что не попал еще на один обед у Эбергардта, уж больно хорош у него десерт — великолепные взбитые сливки.
Но куда слаще стала капитуляция Турции через неделю.
Сначала под стремительными ударами Кавказского фронта и десантов рухнула оборона 3-й османской армии. Русские войска заняли Эрзинджан, Трапезунд, Эрзерум, а передовые казачьи разъезды достигли берегов Тигра. Почти одновременно англо-французский флот, несмотря на потери, подавил форты и батареи на азиатском берегу и прорвался в Мраморное море. Черноморцы волнами высаживали подкрепления под Стамбул. Уже на второй день наши части заняли Кандыру, а на пятый, после ожесточенного боя — Измит и замкнули окружение вокруг Стамбула.