Я Распутин 4 (СИ)

— Что же вы, Григорий Ефимович, даже “здрасьте” не скажете? — встретил меня пролетарский писатель.
Познакомил нас Шаляпин, практически на третий день после возвращения Горького в Россию, к которому я тоже приложил руку — и МВД уговаривал снять опалу с писателя, и ему самому гарантии давал. Вот он и променял солнечный Капри на депрессивный, зимний Питер, переселившись с гражданской женой Марией Андреевой в одиннадцать комнат на шестом этаже дома Барсовой на Кронверкском. Северный модерн, лифты-водопроводы, высший класс — натуральная барская квартира. Мог себе позволить Алексей Максимович, при его-то доходах, правда, жили они там не вдвоем — помимо прислуги, вокруг Горького постоянно вились родственники, друзья и просто прилипалы.
— Здравствуйте, здравствуйте, — раскланялся я на все стороны вышедшим вслед за хозяином домочадцам. — Пойдемте, разговор серьезный есть.
Сели мы в рабочем кабинете, где в последнее время проходили заседания редакции “Всемирной литературы”.
— Вот скажите, зачем вы это написали? — я развернул газету “День” на полосе, где напечатана горьковская статья и прочитал вслух. — “Беспристрастие обязывает грамотного человека знать, что на войне все солдаты — немцы, французы и другие — с одинаковым усердием жгут и уничтожают всё, что можно уничтожить и сжечь. Война — безумие, это кара людям за их жадность. Жадничает, как известно, не народ, войну затевают не нации. Немецкие мужики точно так же, как и русские, колониальной политикой не занимаются и не думают о том, как выгоднее разделить Африку”.
Горький решительно отстранил мою руку с газетой:
— Война есть явление позорное и глупое, не говоря ее преступности!
— Все так, Алексей Максимович, все так, но зачем сейчас-то? Вы же сами назвали статью “Несвоевременное”?
Тоже мне Толстой выискался! Как же не вовремя весь этот показушный пацифизм левой тусовочки…
— Вы что же, Григорий Ефимович, войну оправдываете? Всю эту огромную жуть, эти тяжкие ощущения, на которые я не могу найти слов, чтобы выразить хотя бы сотую часть? Это же мировая катастрофа, крах европейской культуры!
— Отнюдь. Войне нет оправдания, но чего вы хотите добиться, публикуя это? — я потыкал пальцем в текст. — Мира? Нет, мир возможен только при обоюдном согласии сторон. Значит, ваша статья работает на внутренний разлад.
Горький сердито вставил сигарету в мундштук и закурил. Я поморщился, но хозяин тут он.
— Ведь всего полгода назад вы написали “Письмо к Шаляпину” совсем с другими мыслями!
— Это фальшивка, я не писал его, — резко ответил писатель.
— Вот как… не знал, — сбавил я тон. — За такое надо наказывать и я займусь этим. Но все равно, к вашей нынешней статье. Вот ваши друзья социал-демократы прямо пишут, война есть неизбежное свойство капитализма. Неизбежное!
— И что же, не бороться против нее? — пыхнул дымом Горький, насупив кустистые брови.
— Бороться. Только к чему приведет борьба сегодня? К развалу фронта, к превращению, как мечтают некоторые радикалы, войны внешней в войну внутреннюю?
Я тяжело вздохнул. Ну как, как объяснить этим прекраснодушным людям, что они даже не представляют себе ужасов грядущей Гражданской с ее массовым террором, голодом и эпидемиями? Что благие порывы ведут к смерти миллионов людей, к разрухе и деградации всей жизни? Их же самих в этот кровавый конвейер и затянет, кого насмерть, кого выкинет пожеваным-поломаным. Горький тоже будет протестовать против ужасов гражданской, да все равно уедет, даже невзирая на давнюю дружбу с Лениным…
— Вы наверняка знаете, Алексей Максимович, что американцы прошли сквозь гражданскую войну всего пятьдесят лет тому назад. И потеряли они при этом полмиллиона человек из населения в тридцать миллионов. В масштабах России это два с половиной-три миллиона человек. Но эту цифру нужно увеличить вдвое или втрое, потому что сейчас война пойдет с пулеметами, бронепоездами, самолетами и удушливыми газами, которых не было у американцев.
Не знаю, проняло Горького или нет, но колючий взгляд смягчился — не исключено, что из-за того, что к нам присоединилась Мария Андреева, она встала за креслом писателя и положила ему руки на плечи.
 
— Война, к моему сожалению, неизбежна. И нет у нас другого выхода, кроме как победить, иначе мы свалимся в такую кровавую кашу, что нынешние потери покажутся сладким сном.
Долгонько мы проговорили, так или иначе свою позицию донес, и отправился восвояси. Пока провожали меня к выходу, прошли через несколько комнат, и в каждой сидело по четыре-пять человек — в одной благопристойно играли в лото, во второй азартно резались в карты, в третьей обсуждали революционную статейку в революционном же журнальчике. А вот в последней спорили о маркизе де Саде, причем с такими цитатами, что сидевшая в углу молоденькая девушка цветом лица мало отличалась от красной плюшевой портьеры.
— Охальники, — выдал я и зыркнул фирменным распутинским взором на заливавшегося соловьем оратора.
Тот икнул и замолчал, пуча глаза.
— Прокляну! — решил слегка поднять градус и уставил указательный палец прямо в лицо чтеца.
Вот он весь левацкий напускной материализм. Мигом слетает, как только сердечко екает. Товарищ побледнел, начал хватать губами воздух.
Полностью удовлетворенный эффектом — я пошел к выходу.
* * *
И сразу же по вовзращению в Таврический, до меня снизошли мореманы. Все носы вертели, не комильфо белой кости с графом Стадницким-Сиволапым дела делать, пока не припрет. А приперло — просвещенные мореплаватели взвыли, очень им русские подводные лодки понадобились, тветонов в Северном море сдерживать. Поначалу-то умы военно-морские решили прорываться сквозь Балтику, да подсчитали — прослезились. И мин там понатыкано, и дальности хода без дозаправки ну никак, а судно снабжения отправлять сродни самоубийству. А Роял Нэйви белугой орет и от такого воя придумали перекинуть лодки в Белое море, а уж оттуда, из Романова-на-Мурмане, нахоженной тропой в Скапа-Флоу.
С этим и кинулись в администрацию Беломоро-Балтийского канала, да там руководство от неожиданности село на жопу и заявило, что само на такое решиться не может. Потому как одно дело баржи гонять, а тут подводная лодка, понимать надо. А ну как застрянет? Кто отвечать будет? Желающих нет.
Короче, скинули вопрос на меня. Я потылицу почесал и пригласил побеседовать известных мне моряков, способных производить вычисления — Бубнова и Крылова.
— Вопрос в том, можно ли безопасно провести из Балтики в Белое море подводные лодки, их размерения, — щегольнул я флотским словцом, — вы и сами знаете.
— Вы, Григорий Ефимович, воля ваша, что‑то нескладное придумали! — в своей ехидной манере начал Алексей Николаевич. — Оно, может, и хитро, но больно рисково, как бы в лужу не сесть.
— Так для того я вас и позвал, господа инженеры, чтобы все рассчитать. Да и придумка эта не моя, а Морведа.
Будущие академики крякнули и полезли в разложенные на столе чертежи с габаритами канала.
— Скажите, Григорий Ефимович, вы можете выдать предписание администрации канала содействовать мне в поездке?
— Зачем же ехать, если все цифры у вас на руках?
— Настоящий инженер должен верить своему глазу больше, чем любой формуле, — назидательно заметил Крылов, а Иван Григорьевич подтвердил это наклоном головы.
— Ну, как пожелаете… Но коли речь о моих придумках зашла, вот такой вопрос имею.
Кораблестроители оторвались от бумаг и с некоторой снисходительностью на меня посмотрели.
— Вот труба, что самодвижущихся минами стреляет…
— Торпедный аппарат, — уточнил Бубнов.
— Пусть аппарат, не в нем дело. Чтобы от него толк был, его надо к противнику поближе доставить.
— Для того миноносцы существуют.
— И у противника тоже, отчего все сводится к перестрелке из пушек и при удаче пуску мины.
— В целом верно, но что вы предлагаете?
— Как вы знаете, в Лондоне я олимпийскую медаль получил за гонки на скоростных катерах. Вот я и подумал, а что если на такой катер поставить две трубы, пулемет да двигатель помощнее?