Измена. Закрывая гештальты (СИ)

Нет, это все разбавлялось безумно страстным сексом, но та горькая полынная нота, которая сигнализировала о грядущем открытом финале, была в каждой рейтинговой сцене.
Дни шли.
Душа болела, сердце скорбело.
Мозг ежедневно напоминал, что Арина Егоровна — дура и трусиха, которая сама все для себя решила. Пусть теперь хоть утонет в своих бессмысленных слезах.
  
Глава 72
 
День песца
 
'Придумано не мной, что мчится день за днем,
То радость, то печаль кому-то неся.
А мир устроен так, что все возможно в нем,
Но после ничего исправить нельзя…'
Леонид Дербенев «Этот мир»
Неизменно радовала дочь.
Первые пару-тройку недель.
А потом у матери внезапно проснулись и заработали мозги.
Ежедневные подробные фото и видео-отчеты, частые звонки и исключительно довольное личико — ну просто не могли не вызывать подозрений.
— А теперь, радость моя, выйди туда, где тебя никто не видит и не слышит. Я дома одна. Кот на тренировке. И я жду правду.
— Мам, а как ты поняла? — на лице искреннее недоумение и обида.
Как? Как у меня не остановилось сердце?
Вероятно, оно просто больше не могло. Или мозг сейчас функционировал с запозданием, и сигнал паники пока еще не дошел куда следует.
Как вариант.
— Леруша, пожалей старую мамочку. Я тебя слушаю.
Миллионы самых ужасных версий от смертельной заразы до трагедии из-за прогулок по незнакомым заброшенным трущобам ночной порой пронеслись в голове со скоростью сверхзвука.
— Мы общаемся с Киром.
Што⁈
И глазки, блестящие, в пол.
О-ля-ля.
Так, дышим медленно, молчим.
Молчим, Арина Егоровна.
— Ну, он меня нашел в сети недавно. Сначала был зол, но я ни в чем не виновата, так и сказала. А сейчас, ну, мы переписываемся. Иногда фотками обмениваемся. Мам, а что там у вас за трэш?
У меня в голове был такой кавардак, что соображалось с трудом, но реагировать надо было немедленно.
Ухватила первую попавшуюся мысль:
— Я надеюсь, наш с Костей переезд вы не обсуждали?
— Куда? Мам, что случилось? Только не говори, что ты его простила! После всего? Мама! Как? — паникующий за тысячи километров от тебя твой ребенок — так себе удовольствие.
— Тормози. Я не успеваю за полетом твоей мысли. Кого я должна была простить?
Сердце замерло.
Кот так мечтал, чтобы мы с Глебом помирились, а вот Леруша оказалась против.
Почему? Ей что-то сказал Кир?
— Романа Николаевича, — зло фыркнула дочь.
О!
К стыду своему, я не сразу сообразила — кто это.
Капец.
— С чего я должна вдруг простить твоего отца? — недоумевала я искренне и до глубины души.
Даже если небо упадет на землю, реки поворотятся вспять, а Рома приползет ко мне на коленях из самого Петербурга с моими и своими родителями на подтанцовке, я его не прощу. Вернее, простить прощу, но о возвращении и воссоединении даже речи не может идти. Ни в одной из реальностей.
Дочь смотрела хмуро, лицо явственно кривилось:
— Да, так. Слухи ходят. Я думала бред, а ты сказала про переезд. Вот я и испугалась.
— Лер, я не вернусь к твоему отцу. Мы переехали на Валдай, в дом моей бабушки. У Кости областной грант и новый клуб с полным пансионом и обеспечением.
Глядя, как светлеет личико дочери, поздравила себя, с тем, что в марте сделала все верно. Предпочла пройти все круги ада, но развестись.
Все было к лучшему.
— Круто. Ты меня успокоила, а то жуть же, — Лера передернула плечами.
Да не то слово. Вспомнила последние годы своего замужества — чуть не стошнило.
Так, а это еще что?
То плачу, то тошнит.
Нет, не может быть.
Ужас и паника, вероятно, отразились на лице.
— Мам, что? Тоже страшно?
Выдохнула медленно:
— Ой, и не говори.
И это не о том, о чем ты подумала. Да.
— Ну вот. Кир так ненавязчиво все это время пытается вызнать у меня — где вы. Я прикидываюсь дурочкой.
— Продолжай в том же духе. Это совершенно не его дело.
Ну, хоть тут хватило соображения навести тень на плетень. Растет, радость моя. Мозги подвозят.
 
— Ма-а-ам…
— Нет, моя дорогая. Я сама разберусь. Твое дело — хорошо учиться. Мы с победой ждем тебя домой в конце февраля.
Дочь оживилась:
— О, ты не представляешь. Тут тоже по семестрам учатся, так что я приеду, скорее всего, в середине января, как только защищу и сдам отчетную работу.
— Какая новость шикарная. Мы ждем тебя, моя маленькая радость.
Чуть не расплакалась от неожиданного, но такого приятного сюрприза.
— Ма-а-ам, что случилось?
— Вот вернешься, и мы с тобой пошушукаемся. Береги себя, моя крошечка.
— Что-то ты темнишь, — укоризненно качающая головой дочь вызывала умиление. И гордость.
Хмыкнула, демонстрируя, кто здесь пока еще «всегда прав»:
— Взаимно, правда?
— Я все — все расскажу. Обязательно, мам. Люблю тебя. Коту привет.
Положив трубку, я долго сидела, глядя в окно, но совершенно не видела ничего и не слышала.
Голова была пустая и гулкая. Только лишь одна мысль перекатывалась там.
Но тупить дальше я не могла себе позволить, поэтому решила добежать до аптеки на углу.
Выбегая на улицу в приличной обуви, с телефоном, ключами и карточкой, замерла. Показалось, что слышу знакомый рев мотоцикла.
Глубоко вздохнув, вышла на порог.
И засомневалась в собственной адекватности. А может, я сплю?
У ворот моего дома только что припарковался автомобиль Алены Ивановны, а с его пассажирского сидения вышел Рома.
Мать махнула мне рукой.
Вот это подстава.
— «Никому не здрасте!», — пробормотала, спускаясь с крыльца.
— Арина, вам обязательно нужно поговорить с Ромой. Я пока до Наташи пробегусь, — раздала указания моя мать, которая за прошедшее время так и не уловила, что все в наших отношениях изменилось.
— Мне нужно в аптеку. Если Роман Николаевич желает что-то обсудить, может пройтись со мной.
Роман стоит, удивленно вытаращив на меня глаза, трясёт головой, открывает рот.
И что?
Что я слышу?
— Хорошо, Ариш.
Обалдеть!
Его что, по голове долго били? Откуда такой разворот сознания?
Сердито выдыхаю. Вообще-то, мне не нужна компания в этом походе, но и домой я их пускать категорически не желаю.
— Пойдем.
Мы некоторое время идем молча, а потом бывший муж вдруг начинает:
— Я так по вам соскучился. Отдых пошел тебе на пользу. Выглядишь лучше. Как думаешь, в администрацию тебя обратно возьмут?
Езус-Мария!
Как есть, его били. И сильно.
Это что еще за бред сумасшедшего?
— Я скажу сразу и прямо. Как ты меня научил: приехали вы зря. Я не вернусь. Ни к тебе, ни в администрацию, ни в Питер. Все. Можешь возвращаться.
Но когда Роман Николаевич слушал голос разума?
Вот то-то и оно.
И он начинает свое бессмысленное выступление.
Ну, в принципе, абсолютно те же самые слова, в голове отдающиеся эхом:
— Нет, только не ты! — машет в отрицании руками.
— Не может быть! Я не верю! — ерошит на затылке шевелюру.
— А как же наша любовь? — хватается за голову.
Останавливаюсь, смотрю на всякий случай вокруг, а потом задумчиво гляжу на бывшего мужа:
— Что же, Роман Николаевич, я говорила той зимой тебе абсолютно вот это вот все. Слово в слово.
Да, двадцать лет просто так никуда не выкинешь, и словарь у нас общий.
Был.
До той зимы.
А теперь у нас все разное: и дороги, и будущее, и словарь…
Качаю головой и собираюсь переходить улицу к торговому центру, с торца которого расположено искомое.
— Ну, котёнок, мы все исправим, всё вернём… — внезапно хватает меня за руку бывший муж.
Отпрыгиваю, хорошо хоть без воплей и матов.
Ругаюсь про себя, а, отмахнувшись от его навязчивых рук, устало поясняю то, до чего дошла еще у Фисы на даче в мае: