Хозяйка старой пасеки (СИ)

Старуха подпрыгнула, видимо, от неожиданности — так не вязался этот крик с едва слышным лепетом. Опомнилась.
— А никто тебя не спрашивает, хочешь ты или нет. Захару Харитоновичу дворянство нужно, чтобы землей да лесом торговать. Значит, станет он Верховцевым, твою фамилию возьмет, а ты ему сыновей нарожаешь, чтобы древний славный род не пресекся из-за твоей дурости.
По спине побежал холодный пот, пальцы, вцепившиеся в складки платья, задрожали. Память услужливо подкинула поцелуи, жаром растекающиеся по телу, руки, бесстыдно лезущие туда, где никто никогда не касался, стыд и гадливость от осознания — чего именно от нее хотят, суровое «ты теперь моя жена, а это супружеский долг», боль и слезы. И хоть я — та я, что наблюдала за этим со стороны, — понимала умом, что все должно быть совсем по-другому, что близость может приносить радость, а не унижение, все равно содрогнулась от ужаса и отвращения, когда волна чужих воспоминаний накрыла меня с головой.
  
— Каких сыновей! — закричала Глаша. — Он же старик, он ходит-то с палкой, каких сыновей! От него смердит…
— Больно много в супружеских делах понимаешь! — От бабкиного вопля, кажется, посыпалась штукатурка со стен. — А не сможет супружеский долг исполнить, тебе же легче: будешь в покое и сытости жить. А как совсем плох станет, любовника заведешь, чтобы деток родить, тебе не впервой перед кем попало ноги раздвигать.
— Я не пойду замуж! Делайте что хотите — не пойду! Ни за Захара, ни за кого. Хватит, один раз сходила.
— Ах, вот как ты запела, дармоедка! А долги твоих родителей кто выплачивать будет? За Павлушу? Гвардейский офицер — должность недешевая, сколько лет семья из сил выбивалась, все деньги ему посылали! И ради чего? Чтобы из-за гулящей девки он в солдаты попал да в Скалистом краю сгинул?
Глаша закрыла лицо руками, завыла — громко, по-бабьи.
— Да лучше бы мне вообще на свет не родиться!
Виски заломило, кровь зашумела в голове.
— Заткнись! За Харитоныча ты выйдешь. Он хозяин справный. — Голос старухи стал вкрадчивым, приторным, будто переслащенная микстура. — Будешь за ним как сыр в масле кататься, на пуху спать, с золота есть. Ты-то, почитай, хорошей жизни и не видела.
Не знаю, откуда в моих руках оказался топор, не знаю, как я преодолела стол. Удар — прямо в морщинистый лоб — я вложила в этот удар всю свою злость, всю ненависть. Горячие капли на лице. Тело повалилось навзничь, опрокидывая стул, нога задергалась, пятка равномерно застучала по полу. Еще раз, и еще.
Я подлетела на кровати, хватая ртом воздух. На языке до сих пор чувствовался привкус желчи. Солнце успело переместиться, теперь его лучи окрашивали штукатурку золотисто-розовым. Я вздрогнула, когда стук повторился.
— Глафира Андреевна, — донесся из-за двери голос Стрельцова. — Вы позволите?
Я выдохнула, сгорбившись, будто с воздухом из груди вышли и опоры. Кошмар. Просто кошмар. Но до чего же реальный! Я провела ладонями по лицу, посмотрела — не удивлюсь, если увижу кровь, — но руки оказались чистыми. Только тонкий шрамик там, где саднил порез. Прошуршала под половицами мышь, и я вздрогнула, так этот шорох походил на шелест старухиного платья.
— Глафира Андреевна?
Я подскочила к двери, распахнула ее слишком резко — дверь впечаталась во что-то мягкое. Исправник охнул, Мария Алексеевна — как же без нее! — рассмеялась.
— Простите, — пролепетала я, отступая.
— Ничего страшного, я успел ее поймать, — улыбнулся Стрельцов. Прокашлялся, возвращая себе официальный вид. — Глафира Андреевна, я вынужден обыскать вашу комнату. Марья Алексеевна засвидетельствует, что я ничего не подкинул и не утаил.
— Да, конечно.
Я отступила к окну. Оперлась на подоконник — в поясницу нещадно задуло. Пришлось отойти и застыть столбом. И, хотя я знала, что и где Стрельцов обнаружит, все равно сердце то и дело пропускало удар. Что, если сон был не просто кошмаром? Да, старуху убили в постели, а не за столом, но что если это искаженные сном воспоминания настоящей Глаши? Разум мой, но мозг-то ее!
Исправник деловито перебрал содержимое комода, аккуратно возвращая все на место. Готова была поспорить, что скулы на его каменном лице порозовели от отблесков заката из окна, а не от смущения, что приходится копаться в девичьем белье. Смутишь такого, как же. Простучал стены и подоконник, перетряхнул сундук и наконец откинул тюфяк, явив миру тряпку с уже заскорузлой кровью. Приподнял ее двумя пальцами.
— Ерунда, — фыркнула Марья Алексеевна. — Поди докажи, что это не следы обычного месячного очищения.
— Прямо сейчас я не намерен ничего доказывать, только зафиксировать найденное, — сухо проговорил исправник. — А ваша задача — свидетельствовать, но не делать выводы.
Он повернулся ко мне.
— У вас сейчас… — Мимолетная пауза, наверное, мне почудилась. — Дни женских очищений?
Лицо запылало, будто в него плеснули кипятком. Я помотала головой.
— Ну и дура! — фыркнула «понятая».
В самом деле, дура! Я же учитель биологии, в конце концов. Пестики, тычинки и так далее, и тому подобное. Нашла чему смущаться — разговору о собственной женской сути!
— Марья Алексеевна! — воскликнул исправник.
— Так я и не делаю никаких выводов, — с невинным видом заметила генеральша. — Только говорю, что не вижу ничего необычного и подозрительного. Грязное белье…
— Должно быть в стирке, а не под тюфяком, — не удержалась я. — Откуда взялось это, я не знаю.
Исправник кивнул с каменным лицом. Закончив обыск, сложил находку в мешок. На ладони Стрельцова загорелся огонек, и я, забыв обо всем, едва не захлопала в ладоши, словно девчонка. Интересно, привыкну ли я когда-нибудь к чудесам?
  
10.1
 
Подтопив кусок сургуча, исправник запечатал мешок перстнем.
— Давайте спустимся в гостиную, я составлю протокол обыска, вы, Мария Алексеевна, и вы, Глафира Андреевна, его подпишете. Потом я займусь комнатами экономки и приказчика, а после вам придется уделить мне немного времени для беседы.
Генеральша, проскользнув мимо исправника, взяла меня под руку.
— Подпишем, как не подписать, только чего мы у вас над душой сидеть будем? Вы пока пишите, а мы с Глашей по дому пройдемся. Я ей покажу, как мы с Варенькой обустроились, надо же, чтобы хозяйка все одобрила. Опять же, деревенских отпустить надо. Дел хватит.
Она повлекла меня к двери. Стрельцов подвинулся, но это не помогло. Генеральша, протиснувшись между ним и комодом, неловко дернула меня за собой, я пошатнулась — ровно затем, чтобы впечататься в грудь исправника. Он качнулся, попытался отступить, чтобы удержать равновесие, но помешала кровать, и в следующий миг Стрельцов плюхнулся на нее, а я — ему на колени.
С полсекунды я растерянно смотрела в оказавшиеся слишком близко серые глаза — такие же растерянные, как у меня.
Я вскочила как ошпаренная, чувствуя, как предательски заливает щеки краска. Стрельцов тоже подскочил — так резко, что чуть не потерял равновесие снова.
— Прошу прощения, — пробормотали мы одновременно.
— Ах, как неудобно получилось! — всплеснула руками Мария Алексеевна, но в голосе ее прозвучало что-то подозрительно похожее на довольное воркование. — Вы не ушиблись, голубчики?
— Все хорошо, — проворчали мы хором.
Я полетела по лестнице, не чуя под ногой ступенек. За спиной тяжело заскрипело дерево.
— Вот же додумалась поселиться в этаком скворечнике, — заворчала генеральша, будто и не было только что неловкого момента. — Тебе-то легко, порхаешь, словно синичка, а мне, старухе, только и глядеть, как бы не оступиться.
  
— Какая же вы старуха, попроворней любой барышни будете, — галантно заметил Стрельцов.
От звуков его голоса у меня снова запылали щеки. Я тряхнула головой, отгоняя смущение, — и, естественно, едва не сверзилась со ступенек. Уверенная рука поддержала меня сзади под локоть.
— Осторожнее, Глафира Андреевна. Эта лестница действительно крутовата.