Овация сенатору

— Я очень тороплюсь, Аврелий, у меня встреча с Домитиллой, но сначала ты должен непременно объяснить мне, что сотворил с Валерией! Она выходит из себя, как только слышит твоё имя!
— Мы спокойно обменялись мнениями о браке, — объяснил сенатор. — Это касалось только нас, и она обнаружила, что я отнюдь не мечтаю связать себя священными узами.
— Ох, бедняжка, наверное, она влюблена в тебя! — посочувствовала, успокоившись, матрона.
Она, хоть и гордилась любовными успехами друга, всегда с большой неприязнью относилась к любой женщине, к которой он проявлял интерес.
— Не уверен, что эта дама так уж неравнодушна к хозяину, но она, несомненно, весьма интересуется его латифундиями, банковскими счетами и одиннадцатью виллами, которыми он владеет на полуострове, — язвительно заметил Кастор.
— В общем-то, при всей своей красоте Валерия не имеет большого успеха у мужчин, — рассудила Помпония с явным удовлетворением. — Тот же Антоний…
— А что, у них были отношения? — спросил патриций, заинтересовавшись.
— Ох, ну как сказать… Валерия была тогда женой Эренния, а она из тех немногих, кто с супружеской верностью не шутит. Во время пребывания Феликса на Крите между ними возник один из тех странных союзов, что порой сближает порочных мужчин и старомодных женщин, которые очень строги к себе подобным, но чрезвычайно снисходительны к представителям другого пола. Потом, уже в Риме, они снова встретились и много общались, до праздника, устроенного консулом… Кстати, о Метронии говорят, будто в его доме начались супружеские размолвки!
— В самом деле? — притворился удивлённым Аврелий, вздрогнув при мысли, что до Помпонии дошло известие о его отношениях с Кореллией.
— Слуги слышали, как он оскорблял жену, и, похоже, к этому имеет какое-то отношение Валерий Цепион…
Патриций невольно испытал сильное разочарование. Выходит, это правда, что бросила ему в лицо Валерия в магазине Сосиев… Кто знает, может, бравый полководец тоже был настолько великодушен, что отошёл в сторону, лишь бы доставить удовольствие Метронию.
Спустя два часа, во всех подробностях доложив Аврелию, как и с кем провела ночь императрица Мессалина, Помпония распрощалась и отправилась на встречу с Домитиллой.
— Кореллия, Валерия и Глафира — коварные и очаровательные женщины — все трое втянуты в это дело… — сказал Аврелий секретарю.
— Не хотелось бы отвлекать тебя от приятных мыслей, но всё же напомню, что над тобой нависла серьёзная опасность. Уноси немедленно ноги, несмотря на следствие, на Сенат и всё прочее, — посоветовал Кастор, для которого бегство всегда казалось наилучшим выходом из любой ситуации. — Марк Валерий появится здесь на днях, а ты можешь ответить ему только этой нелепой выдумкой смешного варвара.
— Ошибаешься, — возразил патриций. — У меня есть кое-что получше. То, о чем волей-неволей должен помнить каждый воин, — честь римского гражданина!
— В отхожее место он отправит эту твою честь! — взорвался разъярённый Кастор. — И потом, мой господин, не говори, что я не предупреждал тебя!
Как ни старался Публий Аврелий, будучи истинным эпикурейцем, сохранять невозмутимость, все же он немало беспокоился, настолько, что даже потерял сон. И в самом деле, он вдруг проснулся среди ночи — во сне ему привиделось лицо Веры Клавдианы — или той, что так похожа на неё, дочери? — смотревшее на него с немым укором.
«Если бы я остался с ней в Германии, — размышлял он, беспокойно ворочаясь в кровати, — если бы не стал слушать её…» Но сколько ни твердил, что ему не в чем себя упрекнуть, факт оставался фактом: Вера умерла, а он вернулся домой живым.
Обливаясь потом, Аврелий поднялся с постели, намереваясь утолить жажду, и взял последний кувшин цервезии Агенора, который некоторое время назад подняли из погреба, где тот охлаждался возле двух блоков почти растаявшего льда. Едва глотнув, он с недовольством отодвинул чашу — тёплая цервезия походила на мочу, которую собирали красильщики, а в его подземном леднике не нашлось больше ни капли.
Слишком разгорячённый, чтобы снова уснуть, в поисках прохлады сенатор вышел в перистиль. Но легче не стало — в саду не было ни малейшего ветерка. Казалось, всё вокруг пропитано духотой. Может, в огороде, что на северной стороне, будет посвежее, подумал он и направился туда.
 
Во дворе ни души. На земле лежали тени инжи-рового дерева и старых самшитов, безжалостно обрезанных садовником-фантазёром Скаполой, которого он без всякого сожаления отдал Помпонии.
Внезапно сенатор заметил дрожащий огонёк — свет масляной лампы или свечи. Кто же не спит в такой час? В огород выходили только склады и каморка Зенобии… Там-то и виднелся огонёк, оттуда доносились шёпот и приглушенный смех. Выходит, у Зенобии есть любовник, причём настолько осторожный, что навещает её только ночью. Но к чему такая секретность? Обычно его рабы действовали увереннее…
Не в силах сдержать любопытство, патриций совершенно неприличным и мало отвечающим его хозяйскому достоинству образом затаился и стал прислушиваться, оправдывая себя тем, что как патерфамилиас [54] он должен знать о своих слугах всё. Так кто же этот ночной гость Зенобии? Ортензий, Самсон или пожилой и вечно сонный Фабеллий?
И тут мужчина произнёс несколько слов, услышав которые Аврелий едва не пошатнулся. Оторопев от неожиданности, он поспешил спрятаться в тени, опасаясь обнаружить себя больше, чем сам тайный любовник.
И все же, только когда собственным глазами увидел тонкий профиль управляющего, выглядывающего из-за двери, он поверил в это историческое событие: знаменитое, стойкое, неприступное целомудрие Париса, на которое тщетно посягали легионы девушек, было, наконец, сломлено!
Там, где потерпела поражение даже Цинтия, самая знаменитая римская куртизанка, стремительную победу одержала скромная, немолодая эпирота с чересчур пышными формами, простыми манерами и со смешным узлом на голове!
Патриций затаился — ведь управляющий умер бы от смущения, если бы его застали с поличным! Теперь самое главное, чтобы ни в коем случае про его любовную связь не прознал этот неугомонный насмешник Кастор!
По счастью, именно он, сенатор, обнаружил эту интригу, и как человек скромный и деликатный, конечно же, никому ничего не скажет. И всё же, несмотря на наилучшие намерения, эта совершенно неожиданная новость оказалась для него настолько забавной, что он, с трудом сдерживая смех, поспешил вернуться к себе в комнату, покидая двор, слово вор, застигнутый в чужом яблоневом саду.
И только плотно закрыв за собой дверь, расхохотался в своё удовольствие, вспоминая пикантный эпизод, а добравшись до постели, тут же уснул, да так крепко, что его больше не беспокоили ни тени прошлого, ни угрозы будущего.
  
XIX
 
ИЮЛЬСКИЕ КАЛЕНДЫ
 
И вот этот момент настал — Валерий с мрачным лицом стоял посреди таблинума.
— Не верю своим ушам, Аврелий! Ты попросил дать тебе срок, чтобы представить доказательства своей невиновности, и что же ты мне преподносишь? Какую-то дикую историю, наспех придуманную этим вшивым голодранцем, о том, что мой отец был в сговоре с врагом!
— У меня нет вшей! Я каждый день бываю в термах! — возразил Агенор, на которого, впрочем, никто не обращал внимания.
— Послушай, Валерий, твой отец верил, что действует во благо Рима, — объяснил сенатор, стараясь смягчить неприятную правду.
— Аврелий, из всех нелепостей, какие ты мог придумать, эта не только самая подлая, но и самая глупая: ну с какой стати, на самом деле, германскому лучнику убивать вражеского полководца, который обещал ему золото и выполнение всех требований?
— Понятия не имею, — согласился патриций, — мне известно только то, что рассказал Агенор.
— И я должен верить этому вонючему дикарю, этому варвару-дезертиру, этому северному зверю, переодевшемуся греком, словно у нас сейчас сатурналии? [55]