Глориана, или Королева, не вкусившая радостей плоти
– Истина, сир, есть зерцало. Отвратитесь. – Уна презрела борьбу с нечистыми путами. Сделалась невозмутима.
Ее пленителя ответ, кажется, восхитил.
– Лучшая из всех. Лучше даже Монфалькона. Врагиня, кою стоит бояться. Что ж, мадам, мы подберем занятие для вас. Не ахти, конечно. Вы могли бы успокаивать старика. Вас не смущает безумие?
– Что?
Его вопрос был риторическим. Он дал сигнал ее унести, и вновь она была подъята, понесена через переметные тени зала, вдоль по короткому пассажу. Отворилась забранная решеткой дверь. Уна учуяла испражнения, вонь человечьего тела, пробывшего в заточении слишком долго. Услышала животный шум: визг, рычание, железный дребезг. Кодла ржала, когда Уна, зашвырнута в комнату, приземлилась на куске гниющей ткани, и некий щеголь завопил с заметным облегчением:
– Вот тебе, старик. То, что нужно, чтоб успокоиться! Се женщина! Вся твоя!
Захлопнулась дверь, повернулся ключ, и Уна во тьме прислушалась к нечеловеческим звукам, испускаемым существом, что теперь, ступая по зловонной соломе, неспешно приближалось.
Глава Двадцать Вторая,
В Коей Противоборства и Непостижимости Цветут и Ширятся, а Лорд Монфалькон Видит Конец Всех Своих Побед
– Несмотря ни на что, – длил оборону лорд Монфалькон, – Сшибка Дня Восшествия обязана состояться, после чего Королева обязана совершить Каждогоднее Странствие. Никогда не было в том большей необходимости. Сии церемонии, сир Амадис, отнюдь не пустой ритуал. Их назначение – заверить народ в величии Королевы, ее реальности, ее милости. Слухи множатся в столице и явно распостраняются по государству, вообще по миру. Если Королева не появится, слухи станут жиреть, как мухи на навозе, и заразят Державу сотней моральных болезней, ослабляя нас на всех сторонах света. Мы демонтировали Власть Силы и заместили ее Властью Справедливости. Сия Справедливость символизируема Королевой. Мы оберегаем наши провинции, нашу мировую Империю не армией, но средствами философии, воплощаемыми личностью Глорианы. Митра! Мы сами безоговорочно верим в нее и в то, что она делает.
Сира Амадиса Хлебороба удручала обстановка деспотичных покоев лорда Монфалькона, страдавших, как водится, от непроветренности и перегретости. Казалось вполне возможным подхватить тут самую обычную телесную немочь. Но и уйти, не убедив коллегу по Совету, сир Амадис никоим образом не желал.
– Королева в трауре, – молвил он. – Столь множественные ужасные события ее надломили. Лучшая ее подруга подозревается в убийстве…
– Она освободилась от врага. – Монфалькон был рад и зол. – Влияние графини Скайской грозило безопасности Двора и Державы. Очевидно, что графиня сговорилась с сиром Танкредом умертвить леди Мэри, после чего убила сира Томаса Жакотта в собственных покоях – кровь обнаружили на полу, кровати, гобелене; кровь там повсюду. Несомненно, тело сира Томаса будет найдено вскорости.
– Злая сплетня, милорд. – Сир Амадис шокировался.
– К чему тогда графине бежать из дворца?
– Не могла ли и она стать жертвой?
– Она не из тех, кто становится жертвой, сир Амадис.
– Не знал, милорд, что жертвы выбираются в соответствии с их душевным складом.
– Ваши знания, сир, не напитаны моим опытом.
– Несмотря ни на что, Королева сокрушена, частью обезумев от неопределенности.
– Ее уравновесят государственные дела.
– И кто заменит графиню на Сшибке? Сперва мы лишились Танкреда, теперь Уны. Будто Рок забирает всякого, кто мог бы стать Воителем Королевы.
– Лорд Рууни согласился играть Рыцаря-Пейзанина.
– Так будем надеяться, что он доживет до Дня Восшествия. – Сир Амадис взглянул на часы, сплошь из меди и полированного дуба, над камином. Стрелка близилась к получасу. Времени на дальнейшие уговоры не было. – Я высказался.
– Именно так, сир.
– Возможно объявить, что Королева больна…
– И ухудшить ситуацию? Я вел сей корабль немало лет. Я ведаю, что хорошо для Альбиона. Я ведаю приливы – могучие приливы народной воли. Я ведаю мелководье и рифы. Я ведаю, какой груз надобно везти, когда его сберегать и когда от него избавляться. Вот почему Королева полагается на мое суждение. Вот почему она сделает так, как я предложу. Вот почему ей нельзя теперь испытывать слабость или допускать слабость! На Сшибке всякий значительный дворянин станет смотреть на нее, дабы рассказать о ее настроениях всему миру.
Сир Амадис пожал плечами и с резчайшим из поклонов ушел.
Он спешно одолел путь к заброшенной анфиладе за старой Тронной Залой; там его маленькая полюбовница – шалунья, лахудра, непорочная юница – согласилась встретиться с ним и наконец отдаться. Она сделала сие по наущению джентльмена, ее опекуна, сжалившегося над сиром Амадисом с его досадами, негодованиями и горестями и известившего девочку, что ее интересам лучше всего послужит доброта к Советнику Королевы.
Сир Амадис был премного благодарен учтивому джентльмену, что принял участие в утолении сердечной муки, равно как и маеты бренного тела, кроме того, Хлебороб был обрадован победой над лордом Кровием, своим соперником, чьи планы будут теперь расстроены.
Достигнув полупустующего Восточного Крыла, он наткнулся внезапно на мастера Флорестана Уоллиса, чудно разодетого в цветочное красно-желтое и с головой погруженного в беседу с особой, принятой сиром Амадисом за стряпуху. Мастер Уоллис заозирался (виноватый отблеск) и принял горделивую вызывающую позу спиной к девке.
– Сир Амадис.
– Доброе утро, мастер Уоллис. – Хлебороб демонстративно не одарил девку вниманием, однако был изумлен, ибо в жизни не воображал Секретаря иначе как асексуальным и безбрачным. Узрев его в сем виде (цветистым, мятущимся), сир Амадис развеселился пуще прежнего, но без тени злорадства. Скорее он наслаждался своего рода ощущением сговора с подобным ему Советником.
Он прошествовал мимо, оставляя их ворковать. Он отогнал мельчайшее подозрение, кое, промелькнув, связало кухни с почками.
* * *Лорд Монфалькон глядел неласково из-под весомых бровей, а мастер Лудли, чеша голову, кою враждующие племена гнид избрали своим полем битвы, перемялся с ноги на ногу, прочистил глотку, поскреб нос прежде, нежели сесть.
Лорд Монфалькон перечел список, зная, что чем дольше он заставит Лудли ждать, тем быстрее тот ответит на вопросы и оттого станет менее склонен окрашивать информацию бесцельными трактовками.
– Ничего о Квайре? – То было обычное вступление.
– Мертв, сир, явственно. – Лудли был неловок. – И я ведь не один за ним охотился. Полгода уж минуло, сир. Бросимте сие дело.
– Кто еще за ним охотился?
– Отцы дочерей, ну и сыновей, коих он того. Похитил либо убил. Кто теперь скажет?
– Настроения в городе?
– Про Квайра почти все забыли.
– Дурак. Я разумел Королеву.
– Любима, как всегда, милорд. Почитаема.
– Слухи?
– Несущественны.
– Неужели? – Брови скептически дернулись.
– Не… – начал Лудли неуклюже. – Не стоят…
– Каковы слухи, Лудли?
– Разные убийства, возврат дней безумного двора Герна, Королева подвинулась рассудком ввиду своей…
– Неутоленной похоти?
– Можно и так сказать…
– Что еще?
– Сир Томас Жакотт заточен вами, милорд, и пытаем. Жакотты изгнаны и планируют мятежничать. Ну и фавориты Королевы насильничают всякую честную девицу, до коей могут добраться.
– Достойно Квайра, слух что надо. – Краткий хохот лорда Монфалькона ужасал. – Старые времена, воистину. Каково же лекарство, предлагаемое простонародьем?
– Разнится у любых мужика и бабы, сир. – Лудли оседлывал своего конька, осознав наконец, чего от него ждут.
– Если в общем.
– Есть общее мнение, что Ее Величеству пора замуж, милорд. За человека сильного. Вроде вас.
– Они хотят, чтоб я на ней женился?
– Нет, сир. Ну в основном…
– Потому что мне нельзя доверять, а?
Лудли зарделся.
– Считается, что вы совсем лютый, сир, и совсем старый.