Глориана, или Королева, не вкусившая радостей плоти
– Итак, мастер Лудли?
– Милорд?
– Вы принесли известия о капитане Квайре?
– Нет, милорд. Ничего точного. Я пришел, полагая, что вы можете меня успокоить. Долги растут, знаете ли, а капитан не платил мне уж месяц. Я ведь работаю от его имени…
Монфалькон изучал письмо из Бантустана.
– Э? Что же сие значит, мастер Лудли? Вы явились за золотом?
– Или серебром, сир. За чем-либо, на чем я продержусь, пока не вернется капитан Квайр или…
– Вы ничего о Квайре не слыхивали?
– Сущую болтовню, милорд, вот и все. Когда мы ушли отсюда в тот раз, мы вместе пошли к Аресовым вратам и разделились, договорясь о встрече через час-другой. Он тогда не объявился в таверне и, по моим сведениям, с тех пор там не показывался. Болтают о потасовке у Аресовых врат. Капитан или некто похожий был атакован и увезен мертвый или раненый.
– Кем же?
– Без свидетелей, сир. Откуда пошел слух – неизвестно. Может, дитя подглядело. Или какая хозяйка из-за шторы. За сим следовали прочие слухи, но капитан Квайр выучил меня твердо – я дохожу до сути и сутью довольствуюсь, пока не откроется большее.
– Вы расследовали слух?
– Конечно, сир, ведь капитан Квайр мне друг. И благодетель. И сверх того. Спрашивал в каждом дому. Вызнал маршруты всякой повозки, отъезжавшей от Аресовых врат. Вытряс душу из всякого лиходея и щипача, какого смог найти. Кажись, нанята была банда, и капитан Квайр мог пасть их жертвой. Но я в толк не возьму, кто они такие, и кто их нанял, и с чего бы их наняли.
– Вот вам англь, Лудли. – Монфалькон протянул руку к тощему бандиту. – И я дам более, если вы раздобудете сведения о местопребывании капитана Квайра либо его судьбе. Думаете, он мертв?
– Поговаривают, его искали сарацины.
– Не в их обыкновении прятать тело того, кому они отомстили. Они бы выставили Квайра напоказ.
– Верно. Видывал я ихние трупяки, когда мы с капитаном Квайром исполняли поручение на Срединном море, милорд.
Лорд Монфалькон задумался, не вещает ли Лудли со значением, напоминая о своих заслугах пред Альбионом. Он вгляделся в остроскулое скалозубое пугало, опасаясь, что недооценивает и его тоже – и рискует упустить еще одного Квайра.
Однако Лудли, доволен златом, рвущийся потакать, жалкий, как пес, что брошен хозяином, заменой умному маленькому Квайру быть не мог.
Лорд Монфалькон огорчился. Не было у него слуги проворнее и блистательнее. Он утратил лучшего.
– Коли вы увидите его, мастер Лудли, – если он жив, – передадите ему мою взволнованнейшую здравицу?
– Передам, сир, конечно. Мы оба служим верно, сир.
– Вестимо. – Монфалькон выбрал послание, писанное шифром из Богемии. – Вы укажете ему на то, как мне его не хватает, как Империя в нем нуждается, как велики его таланты и как ценятся здесь его искусства.
– Об том-то он и вопрошал, милорд. О сем самом.
– Что?
– Цените ли вы то, как тонко он обстряпывает делишки, вами ему поручаемые. Как совершенно он планирует и выдумывает свои интриги, чтоб прошло как по маслу, чтоб без подозрений, чтоб добыть новые сведения, какие могут пригодиться. Чтоб без никаких вам зловредных слухов и наветов. Он считал себя вроде как поэтом, сир.
– А меня?
– Самой своей понимающей аудиторией.
Лорд Монфалькон со вздохом отпустил богемское письмо, и то порхнуло на стол.
Лудли, в припадке честности явно не в собственных интересах, выпалил:
– Он убит, милорд. Я знаю. Он мертв. Весь его ум, вся его храбрость – пропали!
– Доставьте мне доказательство сего, Лудли, и я заплачу вам очень хорошо. Либо доставьте мне опровержение сего, и я заплачу вам столько же или более того. Доставьте мне капитана Квайра живым, в сию комнату, мастер Лудли, и я обеспечу обильный пенсион на остаток вашей жизни.
Лудли склонил голову, потом споро возвел очи, будто в голове его сформировалась еще одна мысль.
Улыбка лорда Монфалькона была безжалостна.
– А в промежутке, Лудли, несите мне любые вести из чужестранных источников. Вы на постоянной службе.
Лудли поклонился и ретировался через Паучью дверь, дабы свершить свой путь по самой периферии забытых склепов и катакомб, сокрытых во дворце, как сам Гадес может быть сокрыт в срединном сердце Небес.
Пока Лудли продирался не без облегчения в волглый, яркий апрельский воздух, лорд Монфалькон принудил свой горячечный ум поразмыслить над вопросом предстоящего Празднования Весны, на коем Королева должна восчествовать разнообразных достойных знаменитостей и умилостивить мириады мелких сановников. Он был признателен за то, что по существу организация празднества ляжет на плечи Галлимари, Мастера Гуляний, а его коснутся лишь проблемы дипломатического свойства. Такие проблемы весьма времяемки, но, как минимум, не породят особенных последствий. Сии общественные мероприятия важны в том ключе, что демонстрируют присутствие Королевы народу, заверяя его в величии Глорианы и безопасности, богатстве и мощи Альбиона.
Он нашел стихи мастера Уэлдрейка, представленные накануне, как он запрашивал, и внимательно их прочел. Уэлдрейк всегда был ему чуть подозрителен, в особенности когда виршеплет впервые прибыл во дворец, имея репутацию поэта чувственного и нечестивого, но невозможно было сомневаться в том, что стихи его существенно улучшились под влиянием и благодаря дисциплине Двора. Монфалькон пожалел о том, что уже расписал Весенние Почести, однако наметил в следующий раз упросить Королеву даровать по крайней мере баронетство тому, кто, судя по плодам трудов, столь верно разумеет Непостижимость и Обязательственность Самой Сути Альбиона.
Глава Шестнадцатая,
В Коей Королева Глориана Празднует Наступление Весны и Сталкивается с Первым Предостережением Относительно Будущей Трагедии
В платье бело-зеленом, расшитом крошечными лютиками, маргаритками и желтыми нарциссами, на открытом паланкине с каркасом, увитым гирляндами из плюща, желтофиолей, колокольчиков и бархатцев, Королева Глориана была несома ее нарядными джентльменами в просторный, огражденный стеною парк за дворцом. Здесь лань выглянула из пестрой тени дубов и тополей, что плотно скрывали из виду саму стену, а наверху, в Тропе-меж-Дерев, горнисты поднесли к губам медные горны и выдули дружно ГЛОРИАНА – приветствие и торжество.
Ибо сегодня она явилась как Майская Королева на земли, где высится Майское Древо и уже расположились царедворцы в личинах пастухов, пастушек, молочниц и их лебедей; рассеяние Купидонов и Пан, сколько-то фавнов, пять дриад, а также один гигантский Агнец. С Тро-пы-меж-Дерев и с дворцовых галерей взирали на церемонию многие другие благородные гости.
Паланкин опущен, джентльмены (среди них графиня Скайская в костюме охотника, с луком и колчаном) заняли места по обе его стороны, труппа между тем склонилась в поклонах и реверансах, вновь зазвучали горны.
ГЛОРИАНА
Высоко на балконе, дающем обзор парка, встал лорд Монфалькон, оглядев сперва красочный пейзаж внизу, а после серую тучу, разбухавшую по мере движения с запада и грозившую затмить солнце. Он вечно сожалел о том, что не управлял погодой и что доктор Ди, коего можно было бы замечательно употребить в данной связи, не открыл магического метода, дабы осуществить власть Человека над стихиями. Если пойдет дождь, доктор Ди пострадает вместе с прочими, ибо он среди них, в шерстяном обличье сатира, вместе с леди Блудд (нимфа воды в голубом шелке), сиром Амадисом Хлеборобом (элегантный ковбой), леди Памелой Хлебороб (пастушка с ерлыгой и таксидермической овцой), сиром Вивианом и леди Цинтией Сум (охотник и охотница) и мастером Эрнестом Уэлдрейком в изысканном неопределенно-пернатом камуфляже (надо думать, соловей) с поникшим плюмажем и позолоченным клювом; поэт изготовился зачесть приветствие Майской Королеве. Когда первые тяжкие капли коснулись земли, лорд Монфалькон вытянул шею, дабы расслышать далекие свирели…
Земля вся в зелени, свод неба голубеет.Глупца и мудреца любовь равно согреет.Природа миром, всемогуща, правит снова,Избавя нас от ледяных зимы покровов,И неизбывен жар пастушечьих лобзаний,И сердце девы пламенит мильон терзаний,И лик ничей под солнцем сим не омрачится.Все похвалы поют. И вновь Земля родится!