Глориана, или Королева, не вкусившая радостей плоти

– Дабы ослабнуть навсегда в одном великом, кровожадном неистовстве. – Сир Орландо Хоз махнул черной краткопалой кистью, сжимавшей вилочку для пикулей. – Войны расточают деньги, а равно жизни. Отбирают у страны юность. Все вложения транжирятся ради победы, коей нам не надобно, и земли, коей потребен уход. – Экономические теории сира Орландо оставались радикальными настолько, что большинство его не понимало.
– Война! – вскричал татарский посланник в некотором отдалении от них, как если бы полагал звучание слова достаточным для сотворения наиболее желанной ему ситуации. – Война укрепляет крепкий народ. Альбиону не следует бояться войны!
Но я страшусь войны и всего, что она влечет… Насилие упрощает и искажает Истину и приводит Скота к Возвышению…
В мозгу Глорианы образ Скота был ясен. Он имел общие черты с отцом, коего она знала в детстве. Нависшая, употевшая, злобствующая тварь необуздаемой мощи, могущая разрешать архисложные проблемы быстро, топором и дыбой, и оправдывать всякое решение месивом саможаления и подозрения, что безопасности ее самой, а значит, и ее страны угрожают… Глориане припомнились безумие и скорбь…
– Иные дворяне Девствии – конченые республиканцы. – Милорд Канзас, роскошен в приглушенном алом и камелопардовом, с широким, высоким воротником, фешенебельным на милордовой родине. Он улыбнулся слушателям, доволен произведенным эффектом, и отпил вина.
– А я-то думала, что девствийский народ к Альбиону лояльнее прочих! – Половина сира Амадиса (старшая из сестер Жакотт) воззрилась на лорда Канзаса округлившимися милыми глазами.
– Мы и есть, мэм. Королеву почитают у нас почти как богиню. Не вопрос.
– И все-таки?..
– Они республиканцы – не антимонархисты. Полоний – им пример. Лет сто назад двенадцатый Касимир (сиречь Трезвомыслящий) отдал всю власть парламенту и сделался представителем – не правителем – Государства.
– И если война станет грозить Полонию – серьезная война… – крикнул Убаша-хан, – с нею покончено – тысячи решений будут делаться там, где должно быть лишь одному! – Он вперил горящий взор в леди Яси Акую, на чье одобрение всегда мог положиться. – Пока простолюдины лепечут – короли действуют. Древние Афины вам тут пример!
Немало присутствующих были с ним заодно. Даже граф Коженёвский, чуть глуховат и чуть близорук, кивнул в согласии.
– Республиканец есть предатель Государства, – молвил лорд Ингльборо, сидючи подперт на кресле и облачен в меховую мантию поверх церемониального. Он опоздал, будучи отвлекаем слабым сердечным приступом. Он кашлянул. – Сия логика должна быть очевидна. Предателей необходимо – ну… – Он сконфузился, бросил взгляд на Королеву, отвел глаза. – Ссылать, – сказал он.
Он имеет в виду – убивать. Казнить, рубить, душить, членить, рвать на части… Никакой больше крови… Слишком многие погибли… слишком многие… Я не стану убивать во имя Альбиона…
– Предатель, лорд Ингльборо, – громыхнул нелицеприятный лорд Рууни с места, на коем работал методично с косточками птицы, изгваздывая черную бородищу в ее соках, – есть человек, активно замышляющий против королевской персоны либо безопасности Государства. Если бытование республиканских взглядов, или же стоических взглядов, или же богословских взглядов, или же, воистину, любых взглядов вообще не угрожает нам прямо, дерзающие иметь оные зваться «предателями» не могут. Изрядно управляемый Двор содержит компоновку воззрений и верований, ибо обязан представлять весь Народ и, по возможности, мир. От монарха требуемо сидеть во главе сего Двора и принимать мнения ученых мужей, осведомленных сотрудников, таких как вы, милорды-советники, и любых прочих, в чьей мудрости сокрыта польза, а равно факты и понимание, – тогда монарх способен достигнуть продуманного решения.
О, надежный, верный Рууни. Сколь упорядочен и неподатлив твой совершенный космос! Сколь сковывает меня твоя вера. Разделяемое нами чувство Свободы – оно делает нас рабами…
Лорд Шаарьяр, эмиссар Калифа, отставил тарелку почти нетронутой, говоря:
  
– Согласен, лорд Рууни. Согласитесь ли и вы со мной: остойчивость народа поддерживаема через королевский род, с младых ногтей наставляемый в ответственности правления? – Со льстивым расчетом он вызвал призрака и торопливо заключил: – Я говорю абстрактно, Ваше Величество.
Глориана кивнула, слушая его вполуха, понимая по интонации, какие знакомые чувства он имел в виду. Она вновь пригубила вино.
Лорд Кровий Рэнслей, Верховный Камергер Королевы, усаженный по соседству с сарацином, повернул голову, облагороженную завивкой, дабы посмотреть на говорившего свысока. Откинув кружево с обоих запястий, он нанизал на нож кусок дичи.
– В Полонии, вы помните, короля избирают.
– Из непосредственных претендентов на трон, – указал лорд Шаарьяр. Он отказывался замечать ненавидящие взгляды, коими его награждали не одни только советники Королевы. – Но старый король Герн, – продолжал он, – так успешно изничтожил своих соперников, что в Альбионе не осталось никого, кто мог бы взойти…
– Сир! – Кроткий сир Вивиан Сум причмокнул, всосав пухлые щеки. – Сия коммуникация неучтива!
– Я уверен, что не говорю ничего, что не стало бы уже трезвым предметом обсуждения среди тех, кому дорог Альбион, – сказал лорд Шаарьяр с наглядным покорством. – Приношу извинения, если был наивен.
Доктор Джон Ди был не единственным джентльменом, остро переживавшим за Королеву, хотя сама Королева вроде бы пропустила сказанное мимо ушей с блистательной беззаботностью.
– Вы и были, сир, по меньшей мере. – Он пытался развеять сгущавшуюся атмосферу. – Кроме прочего, все упомянутое умозрительно. Предполагается, что Королева смертна! А все знают, что она бессмертна! – Он воздел бокал. Королева благодушно улыбнулась, и Ди истрактовал сие как одобрение своих слов. – Весь Альбион убежден, что поветрие не падет на нас никогда!
– Поветрие? – Убаша-хан занервничал. – В Альбионе поветрие?
– В Альбионе нет поветрия, – пояснил сир Вивиан, – ибо Королева жива. Разве не слыхали вы приветствие простого люда: «Пусть не падет на нас поветрие»? Слыхали ведь – нет? По легенде, после смерти Перикла в Афины пришла чума.
– Но чумы боятся все. Каково, сир Вивиан, значение сих слов?
Сир Амадис Хлебороб ухмыльнулся, инвестируя в перемену опасных застольных настроений свою энергию.
– Они не боятся чумы – в том и дело. – Его жена дотянулась из-под опершегося на нее торса до кусочка сыра. – Приветствие косвенно отсылает к здравию Королевы.
– Моему здравию? – Глориана заговорила, будто очнувшись от сна. – Моему здравию?
– Поветрие, Ваше Величество, – сказал лорд Монфалькон. – Вы знаете – вера простонародья в то, что, если вам суждено умереть, на Альбион немедленно падет великая чума.
Глориана приосанилась и исполнилась доблести.
– Ага! Пусть они в сие верят – и у меня не будет врагов в Альбионе. Возможно, тогда я буду жить вечно. – Она осушила кубок. Некоторые усмехнулись вслед за нею.
Однако столь фальшивые слова из столь печальных уст лишь открыли ближайшим к ней гостям ее настрой.
– Вестимо, мэм, – храбро отвечал старый лорд Ингльборо. – Помолимся, чтоб республиканцы, разрушающие Традицию, а значит и краеугольный камень нашего Государства, прочувствовали пророчество всеми фибрами души! – Так он добавил собственной колченогости к хромоте хода мысли, к бессердечности мероприятия.
Вновь сир Амадис овладел собой и поднялся с кресла, поднимая кубок.
– Я произнесу всеобщий тост. За следующие полстолетия правления Глорианы!
За сим все, как положено, встали и выпили, за исключением Глорианы.
Боги, была бы я сейчас стара, и страдай мое тело от несложных ощущений слабоумия… Отчего не могу я примириться? Оттого, что примириться значит позволить Духу умереть. Но все же плоть говорит со мной, помыкает мной, измучивает меня… Плоть – не Дух. Ах, разве не едины они, как едины Глориана и Альбион… И я обречена на Искания, как обречены были рыцари Благородства стремиться к Чаше Брана и не найти ее, поскольку не были достаточно чисты? Сгубила ли я себя разгулом, утратила ли тайну, кою могла бы отыскать в девственной невинности? Ах, Отец, познание, коего ты требовал, а я не отвергала, ибо так тебя страшилась, так тебя почитала, и, Отец, так тебя любила… Если бы только даровал мне и себе чуть больше неведения…