Хранитель секретов Борджиа
– Она выглядывает в окно замка, кокетничает и предлагает себя понравившимся солдатам, – продолжал Жоан. – Боюсь, что все это закончится для нее подземельем. Папа уже достаточное время закрывал глаза на ее постоянные измены, и не сегодня-завтра его терпение лопнет.
– Он закрыл Санчу в замке не из‑за ее поведения, – заявила Анна.
– А из‑за чего же? – спросил Педро.
– Потому что ее дядя уже не является королем Неаполя и Санча перестала иметь стратегическую ценность, – ответила Анна. – Прав был Иннико д’Авалос, когда предупреждал нас о том, что время Арагонской династии в Неаполе подходит к концу. Папа, потворствуя Франции и Испании, низложил дядю Санчи; французы поделили королевство с испанцами, и оба бросились на его завоевание огнем и кровью.
– Да, но все это произошло в прошлом году, а Папа и Джоффре Борджиа, ее муж, до недавнего времени терпели все выходки Санчи, – сказал Жоан. – Ее заключение в замок никак не связано с политикой, а только лишь с ее поведением.
– Таким образом она восстает против несправедливости ситуации, – с серьезным видом заявила Анна.
– Восстает? – повторил Педро.
– Да. Ее выдали замуж за человека, которого она не любила, убили ее брата, которого она обожала, а сейчас ее дядя был вынужден бежать из Неаполя вместе с семьей, потому что Папа лишил его королевства, и все это в силу политических соображений, – ответила Анна. – Думаю, что таким своим скандальным поведением она хочет унизить Папу.
– А может, она находит удовольствие в подобном способе неповиновения? – спросил Педро со смехом.
– Также свой протест выразила Лукреция Борджиа, – продолжала Анна, не обращая внимания на смешки своего родственника. – Хотя и совсем другим способом. Она вышла замуж за Альфонсо д’Эсте, наследника герцогства Феррара, привлекательного человека примерно своего возраста, которого она сама выбрала.
– Цезарь и Папа не принимали решения относительно свадьбы, – ответил Педро. – Но они не против этого брака.
– В любом случае тем или иным образом мои подруги решили взбунтоваться против уготованной им несправедливой судьбы, – заключила Анна, не ответив на слова свойственника.
– Несправедливой судьбы? – фыркнул он. – Бунт принцесс! Да они всю свою жизнь ходили в шелках! Несправедлива судьба бедной женщины, которой нечем кормить детей и которая работает от зари до зари или продает себя за деньги, если кто-то позарится на нее…
– Ну ладно, надеюсь, что вы не присоединитесь к этим бунтам, – сказал Жоан, ласково улыбаясь ей.
Анна с трудом смогла улыбнуться ему в ответ. Но в глубине ее души прозвучал ответ, который ей не хотелось озвучивать: «А что будет, когда вы узнаете, что я уже это сделала?» И снова стала думать о послании и о последствиях, которые, несомненно, наступят.
– Цезарь находится в очень сложном положении, – сказал Педро своему шурину тем же вечером, вернувшись из Ватикана, куда он отправился по срочному вызову, полученному днем. – Новости, приходящие с берегов Адриатики, очень тревожные. Восстание кондотьеров ставит Цезаря и немногих верных ему людей практически в безвыходное положение.
– Мне очень жаль…
– Вы станете жалеть об этом еще больше, когда узнаете, что он считает вас предателем.
– Предателем? Меня? – удивился Жоан. – Почему?
– Меня вызвали в Ватикан, потому что Микель Корелья нуждается в абсолютно верных людях. Многие предали его. И в Ватикане я встретился с гонцом, который сегодня прибыл с берегов Адриатики и который послезавтра должен вернуться назад. Это некто Висент. Я отправлюсь с ним. Он сказал, что первым, к кому его направил Микель, были вы и что вы отказались помочь ему.
Жоан с открытым ртом смотрел на своего зятя, не понимая, что происходит. Тот протянул ему записку, и книготорговец мгновенно узнал почерк Анны.
– Что это означает? – спросил Жоан у жены, показав ей письмо, которое она написала тем утром.
Они находились в спальне, и Анна, собиравшаяся отойти ко сну, побледнела. Она увидела грозно сдвинутые брови супруга, его потемневшие от гнева глаза. Она знала, что это неизбежно произойдет, но надеялась, что, когда Жоан узнает о подлоге, у него уже не останется времени, чтобы прийти на зов дона Микелетто. Она решила с достоинством выйти из положения и, гордо выпрямившись, выдержала взгляд супруга.
– Мой бунт, – ответила Анна.
– Ваш бунт?
– Да, мой бунт против того, чтобы эта банда убийц, возглавляемых Цезарем Борджиа и Микелем Корельей, располагала вами по своей прихоти. И против того, что вы им беспрекословно подчиняетесь. Сначала это был Хуан Борджиа, потом этот монах Савонарола, а сейчас неизвестно кого еще вам придется убить. Нет, Жоан, ваше место здесь, с вашей семьей…
– Вы знаете, что в Ватикане меня считают предателем? – перебил он ее.
– Предателем? Конечно, вы ведь не можете сказать «нет», так? Вы лишь простая пешка в их игре. Где же эта ваша свобода, о которой вы столько говорите?
– Я решил идти именно потому, что свободен.
– Нет, вы идете потому, что вам не дают выбора. – Анну переполнял гнев, смешанный со страхом, но она стояла на своем. – Вас считают предателем. И это – смертный приговор для подобных людей. Не правда ли? Не это ли худшая из угроз? А что они сделают потом? Изнасилуют меня, убьют наших детей, сожгут наш дом?..
– Послушайте, Анна. – Лицо Жоана все больше мрачнело, несмотря на то что тон его, в отличие от тона супруги, был спокойным. – Если я иду, то потому, что я свободный человек. Приехать в Рим было моим решением, так же как и решение открыть книжную лавку под покровительством Микеля Корельи и каталонцев, а за это надо платить. Они – со мной, и я должен быть с ними.
– Да, но, когда вы открыли лавку, вас не поставили в известность о цене, которую вам надлежало за это…
– Именно так, – снова перебил ее Жоан. – Да, я вынужден признаться, что, будучи слишком наивным, подумал, что это бесплатно. – Жоан помолчал. – Но в этой жизни ничего бесплатного нет, – глухо произнес он.
– Микель Корелья обманул вас.
– Нет, он не делал этого. Просто я очень мало знал об окружающем меня мире и о жизни вообще. Любой другой человек с большим жизненным опытом сразу бы понял это. А теперь посмотрите, каково положение дел. Уже давно мы понимаем, где находимся, с кем и какова цена за все это. Но мы приняли решение остаться в Риме.
– Я не принимала этого решения.
– Конечно, принимали. Поэтому вы здесь и со мной. Потому что вы, так же как и я, свободный человек.
– Нет, это неправда. Ни я, ни вы не свободны.
– Вы ошибаетесь, Анна, – сказал Жоан, повысив голос. Одновременно он поднял над головой поддельное письмо и схватил жену за руку. – Я свободен.
Она закрыла лицо руками, думая, что он ударит ее. Она видела слепую ярость в помутневшем взгляде мужа. Но он продолжал держать письмо в вытянутой руке, не предпринимая никаких действий.
– Вы мне делаете больно! – воскликнула Анна: его рука крепко сжимала ее локоть.
– А вы мне! – ответил Жоан, еще больше повышая голос. – Никогда! Слышите? Никогда больше не смейте ограничивать мою свободу выбора!
Он вынул из сундука несколько одеял и, хлопнув дверью, вышел из комнаты. Анна знала, что он пошел спать в мастерскую. Никогда раньше Жоан так не поступал. Маленький Томас, которому было всего четыре года и который все еще спал вместе с ними в комнате, молча наблюдал за ссорой, но после этого заплакал. Анна взяла малыша на руки, чтобы успокоить, хотя сама еле сдерживалась, чтобы не зарыдать.
– Нет, не надо себя обманывать, – пробормотала она в ярости. – Вы не свободны. Совсем наоборот.
Утром Жоан даже не заговорил с супругой. Он дал указания Паоло относительно ведения дел в книжной лавке, а служанкам велел собрать вещи в дорогу: на рассвете следующего дня он отправлялся в путь вместе со своим зятем Педро. Анна наблюдала за тем, как Жоан, нахмурившись, давал распоряжения относительно ведения дел в лавке на время своего длительного отсутствия, и чувствовала усиливающуюся боль в груди. Похоже, Жоан снова собирался спать в мастерской и уехать, не попрощавшись с ней. А ведь это вполне мог быть последний раз, когда они виделись друг с другом.