Хранитель секретов Борджиа

После он зашел в типографию, которая занимала отдаленную часть дома и сообщалась с остальными помещениями через внутренний двор. Там он встретился с Антонио – мастером-печатником, придирчиво разглядывающим только что отпечатанные экземпляры. Запах свежей краски, которую подмастерья наносили на печатные пластины, пропитал все вокруг.
– Ребята очень стараются, – сказал Антонио. – Обратите внимание на равномерность распределения краски и на то, насколько четко буквы выделяются на бумаге.
Жоан придирчиво оглядел работу. Листы были частью «Божественной комедии» Данте Алигьери. Эта книга являлась одной из тех, которые монах Савонарола приговорил к сожжению на своих «кострах суетности».
Произведение было написано не на латыни, а на разговорном языке – старотосканском, очень похожем на современный флорентийский, который образованные люди Италии прекрасно понимали, несмотря на то что их итальянский отличался от этого языка. Большую часть отпечатанных экземпляров Жоан оставлял в своей лавке, часть тиража отправлял в Неаполь, Геную и Барселону, своим друзьям, с которыми совершал книгообмен, а остальное подпольным путем отсылал во Флоренцию с помощью своих флорентийских работников, чтобы восполнить недостаток экземпляров, сожженных на кострах Савонаролы.
Жоан был очень доволен тем, как продвигался процесс издания книги, – непосредственно печатью и переплетением экземпляров – и вновь пересек подсобку, чтобы войти в лавку. Ему очень нравилось лично беседовать с клиентами и обслуживать их, хотя обычно этим занимались Никколо и Анна, которым помогал подмастерье. Он внимательно осмотрел помещение, в котором практически не осталось даже следа от трагедии, происшедшей здесь несколько недель назад.
– Добрый день, Жоан, – поздоровался с ним Никколо, улыбаясь. В его карих глазах, всегда таких внимательных, привычно плясала ироничная искорка.
Жоан сердечно поприветствовал его. Никколо был беженцем из Флоренции, выступавшим против репрессий и диктатуры, установленных на его родной земле монахом Савонаролой. Он принадлежал к мелкой сельской тосканской аристократии, учился на дипломата и военного и обладал прочными знаниями в таких дисциплинах, как грамматика, риторика и латынь. Но не прошло и года с момента поступления Никколо на службу в административные органы Флоренции, как переворот Савонаролы лишил его работы и он пополнил ряды противников монаха. Именно Микель Корелья, непосредственно заинтересованный в свержении Савонаролы, и представил Никколо, а также его двоюродного брата Джорджио мастеру-переплетчику.
Когда Жоану рассказали о всех творившихся бесчинствах, среди которых особо выделялись публичные сожжения книг, совершавшиеся во Флоренции сторонниками монаха, так называемыми плаксами, он, искренне возмутившись, торжественно пообещал: «На каждую сожженную Савонаролой книгу мы напечатаем десять». Это заявление заставило затрепетать сердца флорентийцев, они с энтузиазмом поддержали дело Жоана и помогли ему открыть эту превосходную книжную лавку, типографию и переплетную мастерскую. Таким образом, Никколо, который был всего на три года старше Жоана, стал его правой рукой и лучшим другом среди тех беженцев, кто жил в Риме.
Эта лавка была особой – самой большой и роскошной, которую только можно было найти в Риме во времена Александра VI. Она занимала фронтальную часть первых этажей двух соседних домов, расположенных на углу улиц Ларго деи Либраи и Виа деи Джуббонари. Последняя вела к оживленной Кампо деи Фиори, одной из центральных площадей города, где регулярно проводились базары, располагались постоялые дворы, а потому всегда было шумно и царила сутолока. А Ларго деи Либраи была маленькой площадью, которая отличалась интенсивным движением транспорта с Виа деи Джиббонари в одной ее оконечности, тогда как на другой располагалась церковь Святой Барбары и был выход на деи Либраи, тупиковую улицу, где царил покой и где собирались члены гильдии книготорговцев. Прав был друг Жоана Микель Корелья, посоветовавший ему обосноваться именно там: это было престижное место в центре города.
 
В лавке имелось несколько столов, на которых были выставлены письменные принадлежности для продажи и часть книг, которые каждое утро выносились на улицу и убирались по вечерам. Внутри лавки, за просторным помещением, предназначенным для торговли, располагался большой зал, освещаемый естественным образом благодаря огромным окнам, забранным толстыми решетками. В этом зале покупатели могли спокойно рассмотреть книги и даже провести неспешную беседу, усевшись за одним из столов. Кроме того, в лавке был еще один зал, поменьше, – на тот случай, если покупатели захотят пообщаться в приватной обстановке. Это помещение появилось после настоятельных рекомендаций как Микеля Корельи, так и Никколо. Оба они имели гораздо более острое политическое чутье, чем Жоан, и убедили его в том, что для привлечения власть имущих в Риме необходимо иметь помещение для приватных бесед. Неудивительно, что книжная лавка пользовалась покровительством сторонников Папы Александра VI и ее помещения были идеальным местом для проведения неформальных встреч политиков.
В своей лавке Жоан на равных общался с кардиналами, знатью и послами. Он с честью справлялся со своей ролью, хотя иногда при воспоминании о собственном происхождении – Жоан был сыном нищего рыбака – у него слегка кружилась голова.
В подобные моменты Жоан мысленно обращался к своим достижениям, во многом гораздо более значительным, чем достоинства большинства знатных господ, которым по праву наследования доставались власть и слава. Полная приключений жизнь научила его в совершенстве владеть оружием и помогла стать великолепным воином. Жоан не учился в университете, тем не менее благодаря способности к языкам, страсти к чтению и Абдулле, его мудрому учителю в Барселоне, помимо владения родным каталанским языком, он великолепно знал латынь и тосканский. Также Жоан мог гордиться беглым владением кастильским и французским языками. Кроме того, он не только владел секретами переплетного и типографского дел, но и был неутомимым читателем, которому нравились литературные беседы. Этого было более чем достаточно для его возраста, и Жоан блестяще справлялся с делом своей жизни.
Несмотря на это, бывало, что некоторые особы, отягощенные титулами и властью, смотрели на Жоана свысока, с явным превосходством, напоминая ему о его скромном происхождении и заставляя чувствовать себя ниже их. Тогда он делал вид, будто ничего особенного не происходит, гордо расправлял плечи и отвечал с таким же высокомерием.
В тот день он поднялся из‑за стола и, сославшись на усталость, ушел в спальню. Анна кормила грудью Рамона. Жоан никак не мог понять, что стало причиной его беспокойства. В воздухе витала угроза, он чувствовал ее приближение, но не мог четко сформулировать ее признаки.
Жоан достал свою записную книжку. Она была небольшой, в кожаной обложке. Жоан погладил переплет: он любил свой дневник, поверял ему все свои думы и чаяния. Первую такую книжку он сделал в лавке Корро из обрезков, когда был еще подмастерьем, и мастер разрешил ему оставить ее себе, поскольку качество не соответствовало требованиям, предъявляемым гильдией к продаже. Жоан научился писать с помощью этой книжки, заполняя ее страницы заметками, сделанными великолепным каллиграфическим почерком, которому обучил его наставник Абдулла. Жоан уже потерял счет новым книжкам, которые он заполнял, как и ту – первую. Процесс внесения записей в дневник заставлял его предаваться размышлениям, а также имел успокаивающий, почти магический эффект.
В тот вечер он записал: «В чем причина моего беспокойства? Неужели в том, что я достиг таких высот слишком быстро?» И, подумав над этим, добавил: «Нет, дело не только в этом. Это связано с Анной».
7
Жоан в тот вечер сидел за столом, расположенным на возвышении в углу лавки и в силу этого доминировавшим над всем помещением. Было еще рано, и Анна находилась наверху. В лавку зашел только один посетитель, которым сейчас занимался Никколо, и Жоан, воспользовавшись моментом, углубился в чтение книги «Беседы о человеческом достоинстве», которую он планировал напечатать в количестве трехсот экземпляров. Жоан был абсолютно согласен с высказываниями Пико делла Мирандола [1], особенно с теми, которые были связаны с вопросами права на личное мнение и уважения в отношении других культур и религий, и радовался тому, что Александр VI признал этого автора невиновным в ереси, в чем он был обвинен предшествовавшими папами и предан анафеме, что означало неминуемое тюремное заключение. Жоан не был лично знаком с Папой Борджиа, но ему импонировала широта взглядов Папы в отношении Пико, а также его благородный жест, когда он великодушно предоставил убежище иудеям и новообращенным, бежавшим от преследований испанской инквизиции.