Хранитель секретов Борджиа

– Так с чем же она тогда связана? – спросил Жоан, изумленный столь неожиданным заявлением.
– С тем, что не сделал и не получил Хуан Борджиа.
Владелец лавки уставился на дона Микелетто, пытаясь понять, что он имеет в виду.
– Если бы папский сын обладал достаточным остроумием, чтобы достойно ответить на колкости секретаря, – продолжал валенсиец, – то этот последний не был бы сейчас мертв. Если бы Хуан Борджиа был благоразумен и не вел бы себя высокомерно и неуважительно в доме кардинала, который при одних обстоятельствах был другом, а при других – недругом его отца, сегодня этот шутник не был бы мертв. И если бы герцог Гандийский был способен внушать уважение своим присутствием, секретарь не насмехался бы над ним, приглашенные не осмелились бы смеяться его шуткам и этот человек был бы сегодня жив. Если бы папским знаменосцем вместо Хуана был бы Цезарь, секретарь по-прежнему скреплял бы сургучной печатью письма кардинала.
– Так, значит, виноват во всем Хуан Борджиа.
– Нет, во всем виноват смех, – изрек Микель Корелья. – Оба вызвали его, и оба виноваты. Но командующий папскими войсками не может быть предметом шуток, даже если он спесивый и дерзкий мальчишка. А там, где присутствует страх, нет места смеху.
27
После нападения на лавку Жоан решил не оставлять Анну надолго одну, а также настоял на том, чтобы она не выходила на улицу. Он уже не прятал оружие в оружейный шкаф, и всем работникам, которые изъявили желание иметь его под рукой, предоставил такую возможность. Никколо и другие флорентийцы из чувства благодарности за кров, который он им предоставлял, оказались решающей силой в деле победы над черными людьми в масках и искренне поклялись ему в верности. Они и впредь, не задумываясь, даже ценой собственной жизни готовы были броситься на защиту синьоры и книжной лавки, которую считали бастионом своей собственной свободы.
Тем не менее после того, как Жоан узнал о случившемся с секретарем кардинала Сфорцы и услышал соображения Микеля по этому поводу, он понял, что все меры предосторожности, принятые им для защиты супруги, были недостаточными, и решил ускорить ее отъезд.
– Анна, вы должны уехать в Неаполь как можно скорее.
– К чему такая спешка?
– Вы что, хотите отдаться Хуану Борджиа?
– Да что же вы такое говорите? – воскликнула она в ужасе. – Никогда этого не будет, лучше ссылка.
– Вы стали делом чести для него. Это кажется абсурдным, тем не менее так оно и есть.
И он рассказал ей, что произошло предыдущей ночью с секретарем кардинала Сфорцы.
– Анна, этих людей ничто не остановит. Только подумайте! Такой влиятельный человек, как кардинал Сфорца! А с нами они сделают все, что захотят!
– Хорошо, Жоан. Мне понадобится пара дней, чтобы служанки помогли мне подготовить все для поездки, и я выеду в Неаполь с первой же надежной оказией.
– Берите с собой только самое необходимое, Анна, – ответил он. Его голос звучал взволнованно. – Я поеду вместе с вами и, когда удостоверюсь, что вы вне опасности, вернусь в Рим, чтобы продать лавку и побыстрее воссоединиться с вами.
Рамону уже исполнилось четырнадцать месяцев, и он передвигался самостоятельно, иногда неуверенно, а иногда очень быстро, особенно когда что-то привлекало его внимание и он решал немедленно исследовать это явление. Ему совершенно не нравились перегородки, которые ставили на лестницах и в дверях кухни, урезавшие пространство для его пробежек по залу и комнатам верхнего этажа. Жоан смотрел на него с каким-то подспудным чувством зависти, наблюдая, как Анна высоко поднимала малыша и со счастливой улыбкой корчила ему рожицы, а он смеялся, потешно двигая ручками и ножками в воздухе. Он был очень смешным: его неуверенные шажки и бормотание неизменно вызывали смех как на верхнем этаже у служанок и членов семьи, так и внизу, в лавке и в мастерских, когда Жоан брал его за ручку и вел открывать новые миры и здороваться с работниками. Он уже кое-что лопотал и произносил несколько слов, и у Жоана каждый раз сжималось сердце, когда он называл его папой. Как же он был бы счастлив, будь этот ребенок и в самом деле его сыном! Однако время от времени малыш бросал на него такие взгляды, которые не имели ничего общего с детскими, и тогда Жоан непроизвольно вздрагивал. Это был обвиняющий взгляд Рикардо Лукки, бывшего супруга Анны, которого Жоан отправил к праотцам. Все это произошло в результате военных действий, когда галера, на которой был заточен Жоан, взяла на абордаж каравеллу, на которой путешествовали Анна и Рикардо; это был бой не на жизнь, а на смерть, и все единогласно признали Жоана невиновным в том, что произошло. Все, кроме него самого, ибо время от времени он думал, что, вероятно, смог бы избежать столкновения со своим соперником, если бы захотел. И тогда книжник понимал, что украл у неаполитанца супругу, сына и жизнь.
 
Жоан опасался еще одного нападения на лавку и знал, что это может произойти в любой момент. Поэтому, когда Никколо сообщил ему, что через несколько дней Хуан Борджиа отбывает в Неаполь, чтобы быть представителем Папы на коронации нового монарха, Жоан облегченно вздохнул. И одновременно подумал, что, возможно, следует немного отложить поездку Анны – до возвращения герцога Гандийского. Жоан не хотел находиться одновременно с ним в Неаполе, там это было так же опасно, если не больше. Жоан предпринял все возможные предосторожности в Риме, прекрасно осознавая, что власть его соперника была несоизмеримо выше, и был готов к тому, чтобы воспрепятствовать папскому сыну в достижении его цели, даже ценой собственной жизни. Его супруга была в относительной безопасности, находясь в лавке, и Жоан думал, что вряд ли папский сын осмелится на новую атаку в ближайшем будущем. Если кто-то из его людей погибнет при попытке нападения на лавку, маски в этом случае окажутся бесполезными и скандал достигнет таких размеров, что даже он окажется не в состоянии позволить себе подобное.
Однако удар был нанесен раньше, причем с той стороны, с которой Жоан ожидал его меньше всего.
Анна не покидала дом из боязни нарваться на неприятности, поэтому одна из служанок каждый день выходила с Рамоном на прогулку. И утренняя прогулка в тот день обернулась драматическими последствиями, когда люди в масках попросту выкрали ребенка, не обращая внимания на десятки свидетелей, присутствовавших при похищении. Несмотря на крики служанки, никто из большого количества людей, находившихся на улице в тот момент, не сделал ничего, чтобы воспрепятствовать происходящему. И одетые в черное наемные убийцы смогли ускользнуть верхом на лошадях. Обыватели, разумеется, догадывались, кем были эти люди, и боялись их.
Когда служанка вбежала в лавку с криками и плачем, сообщив, что у нее украли ребенка, Анна так побледнела, что Жоан был вынужден поддержать ее, чтобы она не упала на пол без сознания. В этот момент он понял, что Хуан Борджиа выиграл, и выругал себя за то, что не смог предвидеть происшедшее.
– Я не имею к этому никакого отношения, – сказал Микель Корелья Жоану. – Я всячески стараюсь избежать какой-либо связи с личными делами этого мальчишки. Я ведаю исключительно военными вопросами или теми, которые имеют непосредственное отношение к Папе или его семейным делам в целом.
Жоан пришел к своему другу с целью получить хоть какую-то информацию относительно местонахождения Рамона. Он приехал верхом, пуская коня рысцой, когда запруженные улицы это позволяли, и нашел Микеля в казармах ватиканской гвардии.
– Это похищение, без сомнений, является делом приспешников Хуана Борджиа, – продолжал валенсиец. – Мне очень жаль, но у вас нет другого выхода, кроме как подчиниться его капризам, если вы хотите получить ребенка назад. Я тебя предупреждал, Жоан. Вполне вероятно было ожидать чего-то подобного.
– Вы думаете, что они способны убить Рамона?
На какое-то мгновение тот факт, что ребенок – сын его соперника, постоянное напоминание о дуэли, в которой Жоан убил его отца, – может погибнуть, показался Жоану наименьшим из зол. Но он тут же отогнал эту мысль, с отвращением встряхнув головой. Ему было стыдно за себя самого, ведь он обещал Анне любить этого ребенка так, как если бы Рамон был его собственным сыном, и заботиться о нем. Это было епитимьей: любовь, благодаря которой ему прощался грех убийства Рикардо Лукки. И он выполнит это свое обещание, несмотря ни на что.