Хранитель секретов Борджиа

Один из них держал в руках косу – символ смерти, скашивающей жизни, другой – песочные часы, которые олицетворяли конец мира, а третий – короб, полный пепла, символизировавший судьбу, которая ждет человеческое тело и все земное. Еще один размахивал флажком со словами Nemini Parco: «Никому нет прощения». «Скелет» с косой, танцуя, бросался в толпу со своим оружием, которая в ужасе разбегалась, хотя жажда острых ощущений вперемешку со страхом заставляла людей приближаться вновь. Несколько танцующих «скелетов» ничего не держали в руках, а лишь приближались к зрителям, приглашая их к танцу, особенно привлекательных женщин. Последние в ужасе убегали, а мужчины с отвращением отступали.
Когда один из «скелетов» пригласил на танец Анну, она не отступила ни на шаг, кинула мгновенный взгляд на Жоана, потом посмотрела в глаза «черепу» и, гордо подняв голову, взяла за руку этого типа, принимая его приглашение. По толпе пробежал удивленный шепот, а Анна стала танцевать, бросая взгляды то на одного, то на другого; на лице ее застыла спокойная улыбка. Жоан помнил, как она с той же самой грацией танцевала на приемах у Борджиа в Риме, и на память ему пришли ностальгические воспоминания о всемогуществе и славе каталонцев. Он подумал, глядя на представителей братства Смерти, что время действительно превращало фальшивый блеск и мирскую суету в пепел, совсем как тот, что разбрасывал из урны «скелет». Его супруга все еще была – по крайней мере в его глазах – прекраснейшей, и такой он помнил ее во времена их жизни в Риме, с той лишь разницей, что, вместо того чтобы танцевать с утонченным аристократом, как тогда, Анна отплясывала с мужланом, облаченным в наряд смерти. Жоан вздрогнул. Анна была храброй женщиной, но немногие отважились бы подобным образом бросить вызов чуме и смерти; эта дерзость, по мнению огромного большинства горожан, должна была принести несчастье.
Анна по-прежнему танцевала, окруженная «скелетами», и никто больше не пожелал присоединиться к танцу, но, когда Жоан увидел приближающегося члена братства, он взял Анну за руку и вступил в круг. Он недавно пообещал ей, что не оставит ее. Анна посмотрела ему в глаза и, не нарушив ритма, еще шире улыбнулась. Казалось, она была счастлива. Жоан улыбнулся ей в ответ. Вскоре Педро взял Марию за руку, и они тоже присоединились к танцующим, а потом то же самое сделали две девушки и несколько мужчин. Табу было нарушено, люди побеждали страх. Жоан посмотрел на главу братства Смерти, который удивленно и с недовольным лицом наблюдал за происходящим. Книготорговцу было приятно разочарование этого человека.
Той ночью он записал в своем дневнике: «Возможно, это ненадолго, но, по крайней мере, сегодня жизнь одержала верх над смертью».
108
На протяжении следующих дней, несмотря на усилия Совета Ста по очистке Барселоны, эпидемия чумы продолжала распространяться. А с ней и паника. Над городом, перебивая все остальные звуки, непрерывно раздавался погребальный колокольный звон. А привычный для города шум становился все тише, по мере того как жизнь затихала. Торговцы не открывали двери своих магазинов, с улиц исчезло многоцветье лотков. Люди выходили из дому только за водой и шли к источникам быстро и украдкой, прикрывая лицо платками, чтобы не вдыхать миазмы, бывшие причиной заражения. Обеспеченные граждане запаслись провизией; так же поступила и семья Серра, последовав совету Абдуллы и Бартомеу: вскоре в городе уже не осталось продовольствия. Голод, никогда не покидавший бедные районы, вместе с эпидемией становился причиной появления новых и новых жертв.
Семья Серра закрыла книжную лавку, позволив остаться в ней всем работникам, которые обычно там жили. Тем не менее некоторые предпочли воссоединиться со своими семьями, жившими в городе или за его пределами. Чтобы избежать заражения, договорились, что семьи Жоана и Марии будут жить на верхнем этаже – каждая на своей половине дома вместе с прислугой, – а работники останутся внизу.
На следующий день после закрытия заведения кто-то постучал в дверь.
 
– Габриэль! – удивленно воскликнул Жоан, увидев его. И тут же спросил с беспокойством: – Что случилось?
Практически каждую неделю семьи Габриэля и книготорговцев собирались по воскресеньям, чтобы вместе праздновать воссоединение. Однако после того, как количество жертв эпидемии стало неуклонно увеличиваться, они прекратили эти встречи, дабы не рисковать зря.
– Нет, все в порядке, слава Богу, – ответил Габриэль с робкой улыбкой. – Я только пришел удостовериться, что и у вас все хорошо. Если эпидемия чумы будет свирепствовать с еще большей силой, пройдет много времени, прежде чем мы сможем увидеться снова.
Жоан понял, чего боялся его брат. Может быть, они не выживут, и он пришел проститься. Габриэль обнял и поцеловал мать, сестру и племянников, балагурил и шутил со своим зятем Педро, но Жоан чувствовал, что на самом деле его грызла тревога, хотя он изо всех сил старался казаться веселым. Когда он попрощался, Жоан пошел вместе с ним, чтобы в свою очередь попрощаться с семьей брата, его женой и детьми, которые были для него самыми близкими людьми в тот период, когда он жил один в ожидании прибытия своих. Жоан очень любил племянников и невестку Агеду. По дороге Габриэль рассказал ему, что гильдия уже понесла потери, а когда они пришли в кузницу на улице Тальерс, Агеда сообщила, что умерли уже пятеро и что Элой, хозяин мастерской, метался в горячке. Не задерживаясь надолго, Жоан попрощался с детьми Габриэля и со своей невесткой, крепко обнял брата, и семья заперлась изнутри.
Прежде чем вернуться в книжную лавку, Жоан, несмотря на опасение заразиться, решил зайти в портовые таверны, чтобы узнать новости: его интересовало, что происходит за пределами Барселоны. Он думал, что там практически никого не будет, но в тавернах все бурлило. Толпы мужчин и женщин отчаянно радовались жизни, уверенные в том, что доживают последние дни.
– Выпьем все вино, прежде чем умрем! – кричал человек с кувшином в руке.
– И все женщины станут нашими! – говорил другой, откровенно пялясь на тех, что сидели за его столиком.
– Тебе очень повезет, если кто-нибудь из нас позволит тебе сделать это, бездельник, – ответила одна из девушек, волосы которой, как и у всех остальных в заведении, не были прикрыты, у нее было откровенное декольте и румяные от макияжа и выпивки щеки. Мужчина рассмеялся.
– Предавайтесь плотским удовольствиям, люди! – призывал еще один. – Что предназначено для человеческого наслаждения, да не будет дадено червям для разговения!
Парочки, дожидаясь своей очереди, стояли у двери, ведущей в каморки, которыми располагала таверна, и Жоан понял, что они все были заняты.
– «Отдайся, любимая, страсти, предайся ты ею со мной, ведь, может быть, смерть и напасти разлучат нас скоро с тобой», – распевала другая группа, поднимая свои кувшины с вином.
Единственные достоверные новости, которые удалось получить Жоану, заключались в том, что чума распространилась и на другие города и что морское сообщение практически прекратилось. Когда книготорговец понял, что большего ему добиться вряд ли удастся, он перевел свое внимание на мужчин и женщин, находившихся в исступлении и торопившихся насладиться земными удовольствиями. «Многих из них через несколько дней уже не будет в живых», – подумал он. Абдулла рассказал ему, что последняя эпидемия чумы, которую пережила Барселона, унесла с собой жизнь каждого пятого из жителей города и что эта будет такой же беспощадной.
Мысль о том, что его семья тоже может пополнить эту жуткую статистику, заставила Жоана вздрогнуть. Страх возвращался. Жоан смотрел на этих людей, которые ели, пили, пели, целовались и ласкали друг друга, не обращая внимания на существовавшие приличия, и спрашивал себя, что бы он сам хотел от жизни, независимо от того, будет она долгой или короткой. И понял, что ни вино, ни еда, ни одна из этих женщин не прельщали его; единственным его желанием было находиться рядом с супругой и семьей.