Её (мой) ребенок (СИ)

— Морковка… — задумчиво соображаю я.
— Моей в окно стукни, — подсказывает Крольков.
Стучу Галине, она отдаёт морковку, и поломанное детское ведёрко.
Девчонки радостно бегут обратно к своей бабе.
Кошкина, улыбаясь, смотрит на них.
Раскладываем по чашкам рыбу.
— Боже мой, как вкусно! — закатывает глаза от удовольствия Марьяна.
Скармливает из пальцев несколько кусочков Алёнке.
— Не хочу! Хочу пончик!
— Ешь!! — продолжает кормить. — Миша расстроится… Он готовил, а ты кусочек не можешь съесть?
— Ладно, я могу, — Алёнка послушно жуёт рыбу.
Облизываю губы. Тоже хочу их её рук. Когда мы жили вместе, она часто подкармливала меня так…
Бегая вокруг нас, изредка хватают по кусочку еды. Убегают.
— И горку! Горку!! — вереща несутся обратно.
— Горку? Горку мы завтра вам накидаем и зальем, — обещает Медведь.
— Сийчасжи! Сейчас!! — виснут на Медведе.
— Сегодня уже поздно и темно. Завтра…
Обхожу качели, становясь за спиной у Марьяны.
— Знаешь, Маш… — тихо шепчутся они, не замечая меня. — Любовь это прекрасно. Медведь твой классный. Но я решила этим путём больше не ходить. Не получилось у меня… Ненадежно это — любовь. Эмоции одни… Сегодня любит, завтра не любит, послезавтра опять вспыхнул! Не хочу я так. У меня ребенок. Я не хочу, чтобы в ее жизни были временные папы. Будет только один. И решение я буду принимать мозгами, а не сердцем.
— Это как?
— Брак… основанный на взаимном уважении и общих интересах. Взрослый брак, осознанный! Партнёрство в первую очередь, а потом уже симпатия.
— Ян… — с сомнением смотрит на нее Маша.
— М?
— Но ведь когда сердце пустое, то всегда есть риск встретить кого-то и влюбиться до потери пульса. И как тогда?
— Как… Заполнить сердце ребёнком, наверное. А мужики — пошли к черту.
Вот так, значит, да?…
— Папочка! — обнимает Мила за ногу Гену.
Алёнка растерянно мнётся рядом. Переводит на нас взгляд.
— А мой папа в Африке… — словно оправдываясь.
Все замолкают. Меня всего переворачивает.
— Класс, Кошкина… Да? — наклоняюсь я к ее уху.
Забирая у Маши бокал, нервно делает глоток. Отбирают, возвращая хозяйке.
— Иди ко мне!.. — распахивает руки.
Алёнка бежит, прячась лицом у нее на груди.
— Ей пора спать… — нервно.
— Значит, пойдемте спать.
  
Глава 25. Разборки
 
Пока я несу по лестнице Марьяну, Аленка убегает вперед.
Прикусив губу, хромаю. Нога горит огнём. Надо бы антибиотик бахнуть…
— Айдаров… отпусти, ради Бога. Я Михаила лучше попрошу. Сам же еле идешь.
— Ты, лучше, Лившица попроси. Михе есть кого на руках носить.
Надув губы молча хмурится.
Заходим домой, опускаю ее на пуфик.
Аленка, прибежав вперед, присела у стены и уснула в тепле прямо одетой.
— Унеси ее в комнату, я раздену, — просит Марьяна. — Не буди…
Нервно поглядывая друг на друга, мы раздеваем уснувшую Аленку, стараясь не разбудить.
Перекладываю ее к стенке.
Мне много есть что сказать, внутри подкипает. И сейчас я Кошкину ненавижу. За ее упрямую принципиальность. Вопреки всякой логике. Вопреки любви! Ее и моей любви к Аленке. Потому что — это же очевидно, что я буду любить ее по факту! Потому что она мой ребенок… Мой!
— Так что там было-то? Ищем, значит, папу? — негромко бросаю я.
— Подслушивать, Айдаров, моветон. Особенно с середины.
— Ну а что мне уже терять? Я и так — дно, да, Кошкина. Я даже не заслуживаю, чтобы мой ребенок знал кто я.
Закатывает глаза.
— Что за любовь к разборкам?
— Я прямой человек. Всегда говорю в лицо все, что думаю. И жду такого же прямого ответа. Раньше тебе это нравилось, помнишь?
— Я вообще не помню, чем ты мне понравился!
— Да ладно! Напомнить?
— Уволь.
— Довольна сегодняшней сценой? Отомстила мне? Хотела чтобы стрёмно и больно мне было? Было. Можешь ликовать!
— А причем здесь я? — фыркает она рассержено. — Это твой выбор.
— Чо?! Ты мне не соизволила сообщить! Какой, мать твою, выбор?
— Сообщить? — опасно прищуривается. — Ну извини. После моего отказа делать тест, какой смысл было тебе сообщать? Ты же мне внятно донёс свою позицию. Что в отцовстве своем неуверен. И если я хочу «повесить», — ехидно выделяя тоном, — на тебя ребенка, то должна сделать тест, так? А я ни на кого «вешать» свою дочь не хотела!
 
— Да меня просто, мля, понесло! Разве это не ясно?!
— Мне было неясно! Мне было ясно то, что если я не делаю тест, то ребенка ты не признаешь. И сообщать тебе об этом нет смысла. Логично же!
— Ты обязана была сообщить!
— Нихрена я тебе не обязана, понял?! Если мужик думает про меня, что я нагуляла ребенка и планирую, соврав, повесить его на кого-то… Это для меня оскорбление! А оскорбляющему меня мужику я не обязана ничего!
Сдавленно матерюсь. Удобная логика! И главное, ничего не попишешь! Потому что, по сути, так и было.
— А кто тебе мешал поинтересоваться, Айдаров? — в ее гневном шепоте я слышу едва уловимую нотку обиды. — Ты спал со мной не предохраняясь! Мы планировали ребенка. И если уж тебя «понесло» в тот момент, то кто тебе мешал поинтересоваться о том — не беременна ли я, когда тебя отпустило, а?! — подскакивает в гневе на ноги. — Ну если уж тот факт, что бывшая жена может родить от тебя, был тебе не безразличен. И ты был так озабочен судьбой своего потенциального ребенка, мог бы позвонить, узнать!
Морщится от боли, но стоит, требовательно глядя мне в глаза.
Раздраженно развожу руками.
— Ты ни разу не позвонил! Не поинтересовался как я и как она! Не нужно ли нам что-то! Ты забухал! Потом загулял! А я тебе что-то там обязана?!
— Я думал, ты ушла к грёбанному Герману! И я не… не предполагал даже, что наш разговор имеет почву, Ян! Я же просто нёс пургу какую-то… Не соображая… Если я бы хоть мысль допустил, что ты беременна… я бы никогда такого…
— Ну да!
— Да, а что я должен был подумать, когда в твоей сумке лежали резинки! Резинки которыми мы уже не пользуемся!!
— Сколько не пользуемся? Месяц от силы?! Этой сумке было несколько больше, Айдаров. И они там лежали чуть дольше, представляешь? Или я должна была экстренно вспомнить, что они там есть и поспешно выкинуть, чтобы мой идиот, не дай бог, не подумал на меня плохо?
— Да!! Я же выкинул!
— Это потому что ты идиот, Айдаров. И думаешь об этом. А я думала тогда совсем о другом. И последнее, о чем я вспоминала — это резинка завалявшаяся на дне моей сумочки!! — рявкает она гневно.
— Может быть!.. Хорошо. Я неправ. Но неужели я такой хреновый, что Алёнка не может даже познакомиться с отцом?!
— Мамочка… — сонно приподнимается Алёнка. — Вы ссоритесь?
— Нет! — синхронно выдыхаем мы.
— Всё вы врёте! Ссоритесь! — всхлипывает.
— Мы… немножко поспорили… спи, детка, — присаживается рядом, обнимая Аленку. — Но мы не ссоримся.
Закрывая лицо руками отворачиваюсь от них. Считаю до десяти. Говорят, помогает.
— Про что вы спорили?
— Это… взрослые споры. Сложно объяснить, — страдальчески вздыхает Кошкина.
— Про резинки! Я слышала!
— О, Боже мой…
— И про папу! Что вы говорили про папу?
— Мы не говорили… — просаживается голос Кошкиной. — Хочешь, я тебе сказку расскажу?
— Хочу про папу!
Воздух в комнате становится густым от накала. И я не могу его вдохнуть.
Кошкина молчит…
— Ну… рассказывай, давай, про папу! Чего ты? Я бы тоже послушал.
«Мля, я идиот!» — прикусываю свой язык. Точно не при Алёнке должен был состояться этот разговор.
— Тебе приснилось, маленькая… — игнорирует меня Кошка, укачивая Алёнку.
— Уходи! — толкает ее Аленка, начиная плакать.
Трындец…
 
Вылетаю из комнаты. В эмоциях вколачиваю кулак в косяк и сваливаю в ванную. Умываюсь ледяной водой. Достаю аптечку. Снимаю на ноге повязку. Воспалилось. Обрабатываю и накладывают новую.