Ангелотворец

Хозяйку Бастиона зовут Эди Банистер, и она – очень маленькая и очень жилистая старушонка, которой, судя по всему, лет чуть больше, чем Британскому музею. Сквозь узкий шлем серебристых волос местами просвечивает веснушчатый скальп. Гордые глаза и волевой рот свидетельствуют о том, что в молодости Эди была редкой красавицей, при этом лицо у нее невероятно бледное: Джо чудится, что сквозь кожу видна кость, а морщины на руках наплывают друг на дружку как расплавленный пластик и расходятся в разные стороны под непредсказуемыми углами. Эди Банистер старая.
И при этом – поразительно живая. За последние несколько месяцев она неоднократно прибегала к услугам фирмы «Спорк и компания». Джо успел немного ее узнать, и своей энергичностью она напоминает ему дедушку Дэниела: от нее так и пышет насыщенной, дистиллированной бодростью, как будто с годами дух ее уварился, сгустился и теперь занимает меньше места в груди, зато стал крепче и слаще.
Бастион стареет не так красиво. На вид он безобразнее любой твари за пределами аквариума с морскими гадами. Он явно не пара такой женщине, как Эди Банистер, однако мир, как однажды глубокомысленно изрек Дэниел, это громадные пчелиные соты, составленные из отдельных тайн.
Джо имеет все основания считать это правдой. Ребенком ему по милости лиходея-отца довелось бывать в самых разных тайных местах, и хотя Джо твердо вознамерился оставить позади те места вместе с их причудливыми персонажами и живописными названиями («Старые Чертяки», «Омут», «Королевская Хлябь»), недавно он обнаружил, что любой аспект жизни – это причудливая гравитационная система из людей-планет, вращающихся вокруг таких солнц, как гольф-клубы, театры и курсы по плетению корзин, порой становящихся жертвами черных дыр в виде супружеской неверности или нищеты. А то и просто одиноко уплывающих в открытый космос.
Теперь же они стадами потянулись к нему. Дряхлые, чудаковатые и просто выжившие из ума, они входят колонной по одному в дверь его лавки, прижимая к груди фрагменты разбитых воспоминаний: музыкальные шкатулки, часы настенные и часы-кулоны, заводные игрушки, доставшиеся им когда-то от матерей, дядюшек и супругов, а теперь понемногу превращающиеся в труху.
Эди Банистер предлагает еще чашечку кофе. Джо отказывается. Они нервно улыбаются друг другу. Заигрывают, то и дело украдкой косясь на шкатулку из древесины бобовника размером с портативный проигрыватель, крышка которой инкрустирована по краям более светлой древесиной. Именно ради этой шкатулки он явился сегодня к Эди Банистер, именно ради нее пораньше закрыл лавку и пришел в Хендон с его бесконечными рядами почти симпатичных скучных домиков в старушечьем стиле. Прирожденная кокетка Эди не раз приглашала его сюда и неизменно разочаровывала, показывая то какой-нибудь ветхий граммофон, то диковинный стимпанковский автомат для заваривания чая. Вдвоем они разыгрывают сценарий соблазнения, в котором она день за днем открывает ему все новые тайны, а он – обладатель умелых и сильных рук – находит элегантные решения для починки несговорчивых механизмов. Джо с самого начала догадался, что она его испытывает, примеряется к нему. В этих крошечных комнатушках прячется нечто куда более любопытное, нечто такое, что, по мнению милой древней Эди, снесет ему крышу, но пока она не готова ему это показать.
Он свято верит, что это нечто имеет отношение не к человеческой плоти, а к механизмам.
Она увлажняет губы – не облизывает, а накрывает нижнюю верхней, затем верхнюю нижней, потирая их друг о друга. Эди Банистер – дитя того времени, когда дамам вообще не разрешалось признавать, что у них есть язык; рот, слюна и ротовая полость намекали на существование иных влажных мест, о существовании которых думать категорически воспрещалось – особенно их обладательницам.
Джо протягивает руку к шкатулке. Прикасается к дереву. Приподнимает вещицу, взвешивает в руке. И тут же чувствует… важность момента. Эта вещь – непростая. Милая эксцентричная старушенция завладела чем-то сногсшибательным и отдает себе в этом отчет. Она готовила его к встрече со шкатулкой. Неужели сегодня, гадает Джо, тот знаменательный день?
 
Он открывает шкатулку. Голгофа пружин и зубчатых колес. В уме он принимается быстро их собирать: так, вот ось, да, главная пружина идет сюда, это явно часть корпуса и… бог ты мой. Сколько же здесь пыли, окалины, лишних колес и прочего мусора. Очень неопрятно. Но все вместе, сам механизм, да, превосходная работа: начало двадцатого века, судя по стилю и материалам, однако система кулачков весьма изощренная. Чувствуется рука мастера, штучный экземпляр, за такие всегда платят больше, особенно если мастер именитый и его удается установить. В то же время это совсем не то, чего он ожидал, пусть он и понятия не имел, чего ждать.
Джо смеется – тихонько, дабы не разбудить собачий вулкан, посапывающий у него между ног.
– Замечательное изделие. Вы ведь понимаете, что оно стоит немалых денег?
– Неужели? – говорит Эди Банистер. – Думаете, надо застраховать?
– Не помешает. В хороший день такие автоматы могут уйти с молотка за несколько тысяч.
Он глубокомысленно кивает. В плохой день они тухнут на складе аукционного дома как лежалая рыба, но не суть.
– Починить можете? – спрашивает Эди Банистер, и Джо, стряхнув разочарование, отвечает, что да, разумеется, может.
– Прямо сейчас? – спрашивает она, и опять-таки да, инструменты у него с собой, он никогда не выходит без них из дома.
Зажим на гибкой ноге для фиксации корпуса. Еще один – вместо третьей руки. Натяжные планки. Собственно, здесь почти ничего не повреждено – такое ощущение, что кто-то нарочно разобрал механизм, притом бережно. Взы-взык, как говорится, и готово, вот только… уф. Одной детали не хватает – этого следовало ожидать, не так ли? Движения ног при ходьбе должны быть взаимосвязаны… ха! Благодаря такому механизму штуковина могла ходить почти как человек. Неплохо, очень неплохо, вещица явно опередила свое время. По телевизору показывали робота, устроенного похожим образом, и он считается великим достижением науки и техники. А это, быть может, прототип… Несомненно, где-то сейчас переворачивается в гробу один очень злой мастер.
Джо вопросительно взглядывает на Эди, спрашивая разрешения, включает крошечную паяльную лампу, нагревает полоску металла и закручивает, плоит, складывает. Взы-взык опять. Дует, плоит еще раз. Да, вот так, загнем сюда и… Вуаля. Consumatum est, [2] как сказала бы матушка.
Джо поднимает глаза: Эди наблюдает за ним, или, быть может, созерцает издали собственную жизнь. Ее лицо недвижно, и на один кошмарный миг ему приходит мысль, что она испустила дух. Затем старушка вздрагивает, жеманно улыбается, говорит «спасибо», заводит солдатика и отправляет его маршировать по столу, трубя в трубу и сминая скатерть маленькими, подбитыми гвоздями сапогами.
Зловещая псина, навострив уши-обрубки, незряче пялит на Джо свои стеклянные глазки. «Есть к чему стремиться, часовщик. Твой солдат волочит одну ногу. Впрочем, мы довольны работой. Узри: моя госпожа глубоко тронута. Вот тебе за труды. А теперь – поди вон».
Джо Спорк спешно уходит. Он глубоко убежден, что Эди показала ему не все; у нее есть другая, грандиозная тайна, но открыть ее Дж. Дж. Спорку можно лишь после того, как он пройдет многочисленные испытания. Он не без тоски гадает, какое из них провалил, даже подумывает вернуться. Или ей просто одиноко, и она признала в нем родственную одинокую душу?..
Хотя его одиночество – совсем иного рода.
Да и сейчас он не вполне один. Краем глаза он замечает нечто странное – мелькает, отразившись в окнах проезжающего мимо автобуса, темный силуэт. Тень в дверном проеме. Джо оборачивается и, прежде чем перейти дорогу, смотрит направо и налево, причем налево – особенно внимательно. Надо же, еще чуть-чуть и он прошел бы мимо, настолько фигура неподвижна – глаза по привычке ищут суставы и сочленения, но не находят. И все же кто-то следит за ним с крыльца заколоченной пекарни, прячась в тени навеса. Сгорбленная фигура в платье или тяжелом длинном плаще, голова покрыта черной вуалью. Пчеловод, вдова в трауре или высокое худое дитя в костюме привидения. А скорее – просто старый мешок висит на крючке, обманывая зрение.