Ковчег для Кареглазки (СИ)

Тетрадь я решил оставить на потом. Мне иногда казалось, что стихи могли бы быть моим козырем в отношениях с противоположным полом, но ясно, что Кареглазку мои сочинения не поразили.
— Выходи за меня замуж, — мне показалось, что в ее глазах промелькнула улыбка, а возможно, это было что-то иное. — Мы будем заниматься любовью дни и ночи напролет, на виллах и пляжах Средиземного моря, на заброшенных островах Карибского моря и в пустынных древних городах Леванта. А после тебе будет тяжело ходить, ты не сможешь свести ноги…
Я не успел договорить свою пошлую тираду, так как Крылова шагнула вперед и влепила мне пощечину, поцарапав мой нос своей золотой побрякушкой.
— Ах ты наглое быдло! — выкрикнула она, вдруг перейдя на оскорбительное «ты», и размахивая кулоном перед моим единственным глазом. — Говори — что это?! Где Ковчег, ты, ублюдок? Что произошло с Артуром?
— Отстань, дура! — я осознал, почему вызываю у всех отвращение — они воспринимали меня сугубо как выродка, человека самого низкого класса, отравленного токсинами человеческого мяса. — Не знаю ничего. Что за манеры?
Видать, такой ответ ей пришелся не по душе, так как она подхватила со стола штатив для пробирок и швырнула в меня. Не успев уклониться, я застонал, когда он врезался в грудь.
— Значит, сдохнешь! Я знаю, что ты был с Мчатряном, — она взмахнула перед моим лицом старой фотографией, забранной мной у майора, и спрятанной в тетради.
Черт! Естественно, она знает Мчатряна, знает его почерк, возможно, даже знает, как было сделано это фото… как получилось, что теперь у нее столько доказательств, что не отвертишься?
А Крылова уже тянулась за тяжелым микроскопом… я рванул к ней и схватил за руки. Пока она вырывалась, я прижал ее к столу, зажав ее ноги своими — как танцор ламбады. Жасминные ароматы волос, шеи, тела обволокли мой неокрепший разум… мельком я снова увидел это фото на столе, и понял — я все понял.
Блондинкой на фото БЫЛА ОНА! И я пропустил удар в промежность. Мне было очень больно. Ниже пояса, Бро!
****
Пока я приходил в себя на холодном кафельном полу, сбежались почти все, кого я здесь знал: Горин, Сидоров и Свинкин, выглядевший, словно с него сняли лицо — в наказание за мою бесконтрольную прогулку. Как они так быстро добрались, даже не представляю — я предполагаю, что полковничья жена в самом начале нашего разговора нажала какую-то тревожную кнопку.
Меня препроводили в какое-то мрачное помещение и Сидоров, сначала принятый мною за добродушного здоровяка, оказался совсем не таким — то подставляя мою голову под дверь, то толкая на выступы. В комнате с грубо оштукатуренными стенами стоял крепкий табурет, над которым висели петли, в углу — приоткрытый ржавый шкаф, из которого выглядывали щипцы.
Все это время полковник шел рядом и молчал, лишь когда я был брошен на табурет, он заговорил.
— Гриша, двигаясь по пути зла, добра не достичь. Если тебе есть, что сказать — пора это сделать.
Будут бить, будут пытать, будут делать больно, — осознал я с ужасом. Сразу признаюсь, чтоб не было недопонимания — я совсем не герой и не персонаж какого-нибудь древнего шпионского боевика. Я очень плохо отношусь к боли, не люблю ее терпеть, и само предвосхищение пыток наполняет мои штаны мочой — уж не обессудьте. Партизан — это не про меня.
— Сказать правду не так страшно, как кажется, — сказал Горин, зачем-то кивая конопатому лейтенанту за моей спиной. — Правда очищает — это путь к катарсису.
Сидоров задрал мои руки за спиной, вдевая в петли, и я почувствовал, как натягиваются веревки. Мое не зажившее тело ответило адской болью…
И тут меня озарило. Ведь это, фактически, был единственный приемлемый выход из скверной ситуации. Раньше я боялся рассказать правду, так как не был уверен в своей безопасности. Но сейчас… я должен продать информацию подороже, стать ценным свидетелем, дать нужное им в обмен на жизнь. А возможно, и на благополучие — Новый Илион мог одарить многими благами. И даже если не так — больше не было другого выхода.
 
— Я готов. У меня есть, что сказать, — сообщил я. — Илья Андреевич, я приношу искренние извинения — но мне действительно нужно было разобраться в своей голове. Что было реально, а что — фантазия. Те дни в Межнике — они были насыщенными.
Я заглядывал ему в глаза, сделав преданное лицо и, казалось, сыграл эту роль неплохо. Горин отечески усмехнулся и потрепал меня по щеке — ненавижу такое!
— Хорошо, сынок. Надеюсь, что у тебя будут для нас хорошие новости, — он повернулся к Сидорову. — Степа, звони Ашотовне, пусть приготовит завтрак, такой — поплотнее, — и снова вернулся ко мне. — Отдохни, через полчасика встретимся.
Так и было — я отдыхал и совершенно не нервничал, изводя желудок до язвы. Конечно, ведь ситуация была совершенно безобидной. Очень смешно, полковник…
****
Мы покушали в офицерской столовой, хотя у меня кусок в рот не лез. Я заставлял себя — запасы энергии никогда не помешают. И рассказал обо всем, что знал. Помимо, естественно, моей роли в смерти кавказца.
Иногда полковник с женой задавали уточняющие вопросы. Только Сидоров хомячил за обе щеки, как будто никак не реагируя.
В столовой пополнился список моих знакомств: нас обслуживала «войсковый кашевар» — главная повариха Крепости Наталья Ашотовна. Видать, Горин ей доверял. Она была неплоха — простенькое зеленое платьице подчеркивало, какие у нее широкие бедра, полномерные ягодицы и большая грудь, при этом, она не была толстой, скорее — слегка полненькой. Такой ухоженный вариант жгучей брюнетки за тридцать. Она заинтересованно поглядывала, что было мной замечено и приветствовалось моими улыбками.
Ах да, чуть не забыл — дополнительными участниками мероприятия стали командирский кот Оскар и мой Цербер — его привела Елена Ивановна. Мое чудище сидело более-менее смирно, заколдованно уставившись на стол и иногда получая оттуда обглоданные ребра. Что меня возмутило — пес был с мордой, разукрашенной женской косметикой. Ну, ладно, чокер на шее — посмертный подарок Танюши… честно, я и его бы снял — не подобает адскому животному такая няшность. А разукрашивать бедную собаку по типу проститутки — это вообще перебор!
И Горина, и Кареглазку заинтересовали монахи с Фонтанной площади — оказалось, так она и называлась. Но главным откровением стал кейс, за которым велась охота.
— Илья, это Ковчег! — возбужденно сказала Крылова.
Он скептически щурился и почесывал красноглазого белого кота.
— Он что — в дипломате? Ты так это представляла?
— В дипломате что-то есть, — настаивала она. — Подумай сам. Те люди сбили самолет и охотились за Артуром. И они охотились за его красным кейсом. Но появился Менаев и забрал кейс. Спрятал. Я думаю, он до сих пор в школе. И нам нужно срочно его забрать.
Горин отложил вилку с ножом и откинулся на широком царском стуле, поглаживая Оскара.
— Мне уже надоело гоняться за неопределенностью. Это все чушь. Откуда мы знаем, что он, — и полковник бестактно тыкнул в меня грязным жирным пальцем. — Что он нам не врет?
Я сделал вид оскорбленного праведника, а Кареглазка надула чудесные губки.
— Он покажет, где кейс. Полетит с нами и проведет тебя за руку. Верно, Гриша?
Мои брови взметнулись вверх.
— Да я ногами едва хожу. Зачем я вам — как балласт?
Полковник раздраженно ухмыльнулся, выпустив кота прогуляться.
— Меня не надо за руку вести. Пусть сам и принесет.
От этой наглости я замер вместе с ребрышком, которое было наполовину сокрыто у меня во рту.
— Ребята, я вообще не с вами. Я покажу где — и это мой добрый поступок. Все, чао-какао.
 
Повариха поставила на стол мороженицы и улыбнулась — я ответил взаимностью, хотя настроение испарилось. Горин достал сигарету без фильтра и смачно закурил, наполнив помещение чадом. Его квадратная рожа повернулась ко мне.
— Здесь, в Горноречье, моя зона ответственности. Я здесь — единственный представитель власти. И хотя вы, выродки и бомжи, каждодневно убиваете друг друга и поедаете, только я могу это делать законно, — он кивнул поварихе, и она налила ему узвар. — Ты полетишь и сделаешь все, что будет нужно. А потом, даю слово офицера, ты будешь свободен. Останешься в Крепости или уйдешь — это будет твой выбор.