Папа, спаси меня (СИ)
И это понимание жгутом стягивает мое сердце, но даже не эта эмоция становится самой яркой. Во мне вскипает ненависть и ярость по отношению к Жене. Как он мог? Как он может вот так обходиться с человеком? Кирилл пытается противостоять силе трех сильных мужчин, но это невозможно сделать даже здоровому, что говорить о том, кто принес, можно сказать, себя в жертву для спасения другого человека?
— Прекратите! — наконец, окно поддается, я распахиваю его как можно шире и буквально вываливаюсь наружу, на улицу. Со второго этажа мой голос разносится по парку стреляной птицей и распугивает редких ворон с крон деревьев. С жутким карканьем они взмывают вверх.
Мужчины, все как один, поднимаю головы и смотрят в мою сторону. Ветер прохладный, мне нужно поежиться, но я не успеваю ничего сделать, потому что вижу, что Кириллу нужна помощь. После серии ударов от Женя и второго бугая сбоку он буквально лежит на земле, пытается встать, но у него ничего не выходит.
— Женя! Что ты творишь! Прекрати!
Вместо ответа Женя сплевывает в сторону.
— Кто это вылез там, дорогая женушка? — ерничает он. И вдруг со всего размаха пинает Кира в живот. Я визжу от страха.
— Папа! Папа! — волнуется Егор. Он привстал на цыпочки и наблюдает вместе со мной за той неприятной картиной, что разворачивается под нашими окнами.
Его оклики еще больше будоражат и бесят Женю. Он или не понимает, что Егор обращается к нему, или не хочет этого понимать. В его душе красными красками расцветает ярость, которую нужно куда-то выплеснуть. И он снова буквально подпрыгивает к Кириллу, с размаха бьет его в живот, и тот стонет, завалившись на бок.
— Женя! Прекрати немедленно! Я вызову полицию! — кричу я, чувствуя, как холодный воздух проникает в легкие, опаляет горло.
Егор плачет, он вообще ничего не понимает, кроме того, что все это — не игрушки.
Внезапно его слезы будто пробуждают меня. Не хватало еще ослабленного курсами химиотерапии ребенка застудить! Резко закрываю окно, притягиваю малыша к себе и вылетаю из палаты.
— Марья Васильевна, приглядите, пожалуйста! — буквально сую в руки заплаканного ребенка в руки нашей постовой медсестре, которая всегда находит доброе слово, чтобы успокоить ребят. Егор слушается, вдруг понимая, что все это не шутки.
Я жму на кнопку лифта нервно, хаотично, несколько раз. Понимая, что он не приедет так быстро, как мне нужно, плюю на затею дождаться кабины и открываю дверь, за которой скрывается лестница.
Сбегаю по ступенькам к двери, закрытой на ключ. Через ее прозрачные окна видно, что Кирилл лежит на холодной земле один, скорчившись от боли. Женя и его дружки ушли, оставив на поле боя несчастного, поверженного врага, который никогда и не был врагом, а только тем человеком, который нес правду и добро тем, кто в них не нуждался.
Дергаю дверь, но она не поддается. Это запасной выход, один из тех, который в больнице используется для разных целей, но всегда остается закрытым. Вдруг вижу на стене сбоку ключ. Резко хватаю его, не с первого раза, но попадаю в замок, прокручиваю его несколько раз, и с наслаждением и облегчением понимаю, что дверь поддается. Слава богам!
Едва только стеклянная преграда отодвигается в сторону, я тут же со всех ног несусь вперед, запинаясь о неудобные больничные тапки. Холодный ветер охватывает горящие щеки, и я не сразу понимаю, что плачу — горячая влага стекает из уголков глаз незаметно для меня.
— Кир, Кирилл! — мой рыцарь в сияющих доспехах пытается подняться, но у него ничего не получается. Бок его светлого пиджака испачкан в грязи, и сейчас он меньше всего похож на того красивого франта, что заходил в больничную палату меньше пятнадцати минут назад…
— Как ты? — бросаюсь к нему, хватаю за руку, помогая подняться.
Кирилл, конечно же, отвергает мою помощь. Он закатывает глаза, встает самостоятельно, но тут же сгибается и прижимает руку к животу. Видимо, боль, которая простреливает его внутренности, невыносима, потому что в какой-то момент он даже не замечает, как позволяет мне взять его под руку и повести в сторону больницы.
Хромая, с трудом мы доплетаемся до двери, которая так и осталась стоять нараспашку. Не разрешаю Кириллу отстраниться, убрать руку, которой он держится за мое плечо, но и он тоже пытается удержаться на расстоянии, чтобы не навредить мне, не опереться всем своим немаленьким весом.
— Антонина! Вы что это… — слышу удивленный возглас нашего врача. Увидев всю картину целиком, он тут же меняется в лице.
— Кир, это. что происходит?
— Его избили во дворике больницы, — говорю я сипло, а Кирилл стонет в ответ, подтверждая мои слова. — Нужна помощь…
— Конечно, — врач тут же перехватывает поудобнее руку Кира с другой стороны и делает знак головой мне отойти в сторону. Я бегу закрыть дверь на замок, чтобы никто из больных не вышел, но лучше всего — чтобы никто не вернулся и не зашел внутрь. А после семеню за врачом, который на себе буквально тащит Кира, расслабившегося и закрывшего от боли глаза.
Шмыгаю носом и не знаю, что сказать, что сделать, чем помочь ему, как отплатить за его добро, которое. Оказывается, приносит одну только боль…
Но прямо перед моим носом дверь в кабинет доктора закрывается. Врач отодвигает меня рукой.
— Вернитесь к сыну, Кир будет в порядке, он сильный и выплывет. Пока помочь ему вы ничем не сможете. А я понаблюдаю, — говорит он строго и под его взглядом я теряюсь.
— Но я… — мне хочется сказать ему, что я могу побыть рядом, посмотреть, поддержать, однако ничего не удается проговорить: с глухим стуком дверь захлопывается.
Плетусь к себе на этаж, беру присмиревшего Егорку под ручку и возвращаюсь в палату. Малыш молчит, будто бы чувствуя мое настроение, не говорит ничего, не требует ответов, где отец и что случилось с дядей Киром.
Я усаживаю его в кровать, где совсем недавно он сидел вместе с Кириллом, беру забытую книжку со пола, открываю его на странице, где нарисована русалочка, и говорю неестественно радостным тоном:
— Прочитаю тебе до обеда новую сказочку. — Егор шмыгает носом. — Жила-была одна принцесса и влюбилась она в разбойника. Но разбойник оказался вруном, и пришлось принцессе выйти замуж за нелюбимого принца. Однако принц тоже оказался тем еще пройдохой. И жить бы принцессе в тоске и печали, если бы у нее не появилось настоящее сокровище.
— Сокхгховище? — картавит Егор, сразу заинтересовавшись. Я в ответ улыбаюсь и глажу его по голове.
— Конечно сокровище. По имени Егор.
Малыш улыбается. Ему приятно ощущать себя частью сказки, где он становится главным лицом.
— И тогда у принцессы стало все хорошо.
— А принц? — спрашивает он.
— А принц… — я беру в руку сотовый телефон и отправлю Жене сообщение о том, что хочу скорее получить развод, которое так и стоит в набранных уже несколько дней. — А принц пошел искать себе другую принцессу. Ну а разбойник… — вздохнув, добавляю я. — Он решил сразиться с драконом. И победил его. Потому что в его груди билось жаркое сердце настоящего воина!
Глава 40
— Кирилл, мы должны, нет, мы просто обязаны вызвать полицию, потому что всё произошло во дворе больницы! — настаивает Иван, обработав мне ушибы и проведя первичный осмотр.
— Я уже в порядке, Вань! Пара царапин для мужика — фигня, — стараюсь отмахнуться я, но сам понимаю, что тут царапинами дело не обошлось: у меня все кости болят. Бока помяты знатно. Седой самая настоящая крыса, исподтишка накинулся на своего же, да и не один. Сам, видимо, не захотел пачкать свои белоснежные ручки об меня. Или сыканул, что не осилит, не справится со мной… Во вторую версию мне верится больше.
Конечно, мне хочется найти его и раскатать по стенке, но отчасти я понимаю его состояние. Я бы тоже пытался бороться до последнего за семью, которую у меня просто отняли. Как минимум, в этой ситуации Седой достоин разговора начистоту. А чтобы говорить с ним начистоту я должен разобраться сам: изменяла мне Малая с ним или нет. Почему она выскочила замуж за него? Этот вопрос не даёт покоя, потому что видно же невооружённым глазом, что нет, и не было между ними большой любви. Нет. И не было.