Шах и мат

Я хочу зашипеть на него и сказать, что если бы он так не прижимался ко мне и не трогал мой живот, то, возможно, мой мозг не превратился бы в кашу. Но своим дыханием он щекочет мне затылок, и, пока все тщательно обдумывают свой следующий ход, в тишине комнаты я чувствую биение его сердца и наслаждаюсь теплом его кожи.
Я никогда и ни с кем не была так близка без секса.
Я никогда и ни с кем не была так близка даже во время секса.
И я никогда в жизни не была такой несобранной перед доской. Хуже всего, что я не думаю, будто Нолан играет со мной. Время от времени он кладет подбородок мне на плечо – по-мальчишески, бесхитростно, – и я понимаю: он просто делает что хочет. Так совпало, что меня все это невероятно отвлекает.
Когда Тану предлагает посмотреть фильм, Нолан первый заявляет: «Я спать». Он загружает посудомойку и направляется к себе в комнату, рассеянно помахав рукой. Я же остаюсь в комнате, где почти физически ощущаю его отсутствие, и слушаю язвительные комментарии Эмиля о фильмографии Аронофски. Я воздушный шар, который с каждой секундой становится все больше и в любую секунду готов лопнуть.
Решаю сбежать. Оставляю обсуждение Аронофски позади и выхожу в коридор. Даже не удосуживаюсь постучать – просто открываю дверь и захожу в комнату Нолана. Не лучшая идея, если учесть, что он только что снял рубашку и из одежды на нем лишь джинсы.
Я прислоняюсь к двери. Черт. Что я творю?
– Ох уж эта беззащитная королева, – говорит Нолан со слабой улыбкой, будто то, что я ворвалась к нему в комнату, так же естественно, как закат солнца. У него подтянутое, мускулистое тело. Мне любопытно, когда он находит время для тренировок, которые позволяют ему так выглядеть. – Хотя, уверен, Тану и Эмиль были признательны за эту победу.
– Можешь объясниться, пожалуйста?
– Объясниться?
– Что было прошлой ночью, – я неопределенно жестикулирую, – и этим утром, и днем, и вечером, и происходит сейчас.
Нолан склоняет голову:
– Ну да. Время примерно так и работает.
– Нет, я… – Крепко зажмуриваюсь. – Мне все это не нравится.
– Не нравится что?
– Что я пришла к тебе в комнату и прошу объяснений… что ты у меня в голове, и я… – Провожу ладонью по лицу. – Нет. Послушай… Мне все равно. Меня не должно волновать, как ты ко мне относишься. У меня есть семья, и мне нужно о ней заботиться. Нужно кучу всего для них сделать. Но ты целуешь меня, а потом игнорируешь, делаешь вид, будто ничего не было.
– Ага. – Нолан скрещивает руки на груди. – Прямо как ты обычно делаешь, правда?
– Что?
– Ты обычно забиваешь на людей. Бросаешь их, пока они не успели бросить тебя, верно? Почувствуй наконец сама это смертельное унижение.
– Так нечестно. – Я отталкиваюсь от двери и начинаю ходить туда-сюда по комнате. – Это другое. Я обычно не… Я ответственна за семью. У меня нет времени витать в облаках, Нолан. Я не могу позволить себе отвлечься на людей, которым я на самом деле не нужна. Но ты… ты…
Мой взгляд цепляется за листок у него на столе, придавленный стопкой книг по шахматам. Папа так же свалил бы все книги в одно место, чтобы я смогла присесть на диван.
Рекламка немецкой шахматной федерации. Из Торонто. Оставшаяся после того вечера, когда мы…
– Крестики-нолики.
– Что? – Нолан подходит к столу и встает позади меня. – О, ну да.
Он хранил эту бумажку как трофей. Привез из Торонто в Москву, затем в свою квартиру в Нью-Йорке, а потом сюда. Внутри меня разливается тепло.
Я сопротивляюсь. Кусаю щеку изнутри. Затем сдаюсь и спрашиваю:
– Почему ты ее сохранил?
– Она напоминала мне о тебе.
Нолан обхватывает меня за ребра, прямиком под грудью, и я закрываю глаза.
– Почему ты хранишь что-то, что напоминает обо мне?
Даже стоя к нему спиной, я чувствую, как он пожимает плечами.
– Потому что я все равно о тебе думаю, Мэллори.
Я поворачиваюсь. Заставляю его отпустить меня. Это невыносимо. То, как близко он стоит. Как упорно меня тянет к нему, несмотря ни на что. Вот чего я избегала – того, что рано или поздно закончится ложью и предательством. Я видела, как это происходит.
 
– Чего ты хочешь от меня, Нолан? И пожалуйста, перестань улыбаться.
– Я не улыбаюсь, – его улыбка становится шире.
– Я серьезно, если ты не перестанешь улыбаться.
– Такая себе угроза. Тем более так не говорят, это грамматически неверно.
– Что тебе от меня нужно? Что мы… – Я прячу лицо в ладонях. Я слишком уязвима. Неопытна. Все это слишком рискованно и постоянно заставляет меня в себе сомневаться. – Я не понимаю, почему ты все время в моей голове.
– Ты тоже все время в моей голове. Но я знаю почему.
Я издаю стон и заставляю себя посмотреть на него. Он больше не улыбается.
– Просто… что тебе от меня нужно?
– Всё, – произносит он спокойно. Словно это неоспоримый факт. Он словно обнажен, но это не имеет ничего общего с тем, что на нем нет одежды. – Я весь твой. – Нолан медленно опускает голову, пока наши лбы не соприкасаются. Его глаза сливаются в один, прямо на носу.
Теперь я слышу только наше дыхание, и что-то внутри меня встает на свое место.
– Как насчет тебя, Мэллори?
Я молчу. И вместо ответа делаю то, что умею лучше всего: задираю подбородок, чтобы поцеловать Нолана, и это работает так же, как слова.
Ощущения даже лучше, чем вчера. Он так крепко держит меня, что я оказываюсь прижата к шкафу и руками обвиваю его за шею. На мне футболка, а на нем сверху совершенно ничего нет, так что я могу касаться его спины – мягкой и солнечно горячей. Я приоткрываю рот, и Нолан облизывает мою нижнюю губу, после чего его язык скользит вдоль моего. Неуклюже, возбужденно, настойчиво, восхитительно. Беспомощные, горячие, гортанные звуки, которые из нас вырываются, наверное, кого-то смутили бы, но мне все равно.
Все равно, даже если я больше никогда не смогу дышать.
– Давай немного помедленнее, – прошу я. – Давай просто…
– Я думаю об этом каждую секунду каждого дня. – Его ладонь скользит вверх по моей спине, и я ощущаю себя пешкой в его руках.
Нолан помогает нам развернуться и опуститься на незастеленную кровать. Смятые простыни впиваются мне в позвоночник.
– Ты играешь в самые красивые шахматы, которые я когда-либо видел, и я все время представляю тебя под собой. Это, твою мать, сбивает с толку.
На нас обоих слишком много одежды, и внезапно мне не хватает терпения. Мне нужна нагота. Нужна кожа – больше кожи. Я хочу, чтобы Нолан был ближе, чтобы было непонятно, где заканчивается мое тело и начинается его, чтобы нам обоим стало жарко. Я чувствую, как он возбужден. Эта близость кажется такой знакомой и душераздирающе интимной, как ничто в моей прежней жизни.
– Ты… – Я скольжу рукой по его прессу, опускаясь до края джинсов, и вот они – легкое сомнение, неуверенность, что я от него ожидала. – Нет? – спрашиваю я.
Его кадык вздрагивает, когда он сглатывает. На долю секунды я вижу, как дрогнули полные губы.
– Ты правда здесь? – Воздух между нами колеблется. – Порой мне страшно, что я выдумал тебя. Иногда я думаю, что ты существуешь только в моей голове.
– Здесь, – выдыхаю я и вся превращаюсь в жидкий жар.
– Я понятия не имею, что делаю, – произносит Нолан, мягко касаясь губами впадины у меня за ухом.
Я дрожу.
– Могу помочь, – говорю ему, несмотря на то что все мои нейроны превращаются в одно сплошное месиво.
– Слушаю.
– Это вроде как шахматы. Я делаю ход… – Медленно расстегиваю верхнюю пуговицу его джинсов. Скорее чувствую, нежели слышу, что он на мгновение задерживает дыхание. – Затем ты делаешь свой, – продолжаю.
Нолан приподнимается на локтях и смотрит на меня сверху вниз, будто раздумывая, где начать. Указательным пальцем он цепляется за край моей футболки, тянет ткань вверх и останавливается прямо перед бюстгальтером. Целую вечность изучает мой пупок и только затем говорит:
– Раз уж это мой первый раз, мне нужно преимущество.