Шах и мат
Вряд ли ему недостает чего-то еще.
У него есть пять секундантов: Тану и Эмиль, которые тоже сейчас живут с нами, и трое гроссмейстеров, каждому из них за тридцать. Они специализируются на дебютах и пешечной структуре и приезжают несколько раз в неделю. Нолан тренируется с каждым из нас: придумывает выходы из сложных ситуаций, анализирует партии Коха, пересматривает свои старые партии в программе и изучает мои на предмет слабостей. Но сейчас остальные люди кажутся ему неважными. Они лишь капли в бездонном океане дней, которые он проводит со мной.
Остальные многого не видят. Комбинации и идеи, которые ускользают от других, имеют смысл в наших с Ноланом головах.
– Пойдем посмотрим «Роковой патруль», пока мама с папой работают, – предлагает Эмиль в один из вечеров, когда становится ясно, что никто не может за нами угнаться.
В наших отношениях есть что-то еще, кроме шахмат. После пробуждения я босиком иду по деревянному полу, зная, что найду его там, где он обычно завтракает. Я готова рассказать ему о мыслях и идеях, которые пришли мне во время сна. Его глаза сканируют каждую комнату, в которую он входит, и он успокаивается только тогда, когда замечает в ней меня. Иногда мне хочется подойти к нему вплотную, чтобы выпрямить кудряшки, растущие у него на затылке.
Мы все еще не сыграли друг против друга. Мы вместе изучаем информацию, анализируем, разбираем и воспроизводим чужие партии, но ничего больше. И все же… Что-то происходит, я не могу точно сказать, что именно. Наши взаимоотношения состоят из множества слоев, они многогранны, разбиты на мелкие фрагменты – в моей прежней жизни не было ничего подобного. Для дружбы в них недостаточно уюта, для интрижки – легкости, для всего остального – дистанции.
Может, мне стоит воспринимать Нолана просто как парня – не врага, не друга. Не больше чем друга. Он просто парень, который круто играет в шахматы. Парень, который застрял у меня в голове и ведет себя так, будто я застряла у него в мыслях.
– Можно взять твою машину на завтра? – спрашиваю я.
Мы находимся в часе езды от Патерсона. Я езжу домой где-то раз в неделю. Рождество, Новый год. Когда нужна маме – что теперь случается не очень часто, потому что мы можем позволить себе новые лекарства. Она думает, что я хорошо зарабатываю и не возвращаюсь домой, потому что беру дополнительные ночные смены в центре для пенсионеров. По крайней мере, история про деньги – это правда. Нолан платит своим секундантам очень даже щедро.
– Конечно. Куда поедешь?
– Домой. Вернусь вечером. У Дарси день рождения.
Нолан тянется за булочкой:
– Можно мне с тобой?
– Разве тебе не нужно анализировать картинку из макарон, которую Капабланка сделал в первом классе?
Он пожимает плечами:
– Устрою себе выходной.
– И хочешь провести его на дне рождении тринадцатилетки?
– А там будет мясной рулет?
– Уверена, мама сделает его для тебя, если попросишь, – я изучаю лицо Нолана. Красивое, уже такое знакомое лицо. – Провел бы этот день с Тамилем, например.
Нолан выглядит разочарованным:
– Давай хотя бы ты не будешь их так называть. И вообще, наши комнаты рядом. Сомневаюсь, что они успеют соскучиться.
Эмиль и Тану снова встречаются – об этом знают все, у кого нет проблем со слухом.
– Да уж, они громкие.
– Или, как вариант, они занимаются сексом под звуки орущих китов.
Я смеюсь:
– Но все же. Ты мог бы… покататься на лыжах. Устроить вечеринку в смокингах. Обсудить с кем-нибудь фондовый рынок. Или чем там еще занимаются богачи с домиками для отдыха.
Нолан бросает на меня неодобрительный взгляд, но едет со мной, и сестры радуются его появлению, словно он Чонгук. Я вспоминаю интервью, когда увидела его впервые несколько лет назад – каким он был напряженным и замкнутым, – и едва узнаю его в этом мальчике с широкой улыбкой. Он дарит Дарси подарочную карту «Петсмарта», два часа смотрит с Сабриной видео с роллер-дерби и выгибает бровь, когда видит у нас на столе бутылку с кетчунезом.
– Как Истон? – спрашивает мама, когда я убираю на кухне.
– Прекрасно, – лгу я.
От одной мысли о подруге у меня сжимается сердце. Правда в том, что я без понятия, как она там. Каникулы Истон провела в Делавэре с бабушкой и дедушкой, и я не видела и не слышала ее уже больше четырех месяцев. Судя по соцсетям, она встречается с кем-то по имени Ким-ли. Я могла бы спросить напрямую, но тогда это будет равносильно признанию, что мы отдалились. А ведь было время, когда она присылала мне фотографии всего, что собиралась съесть.
– Он отлично с ними ладит, – говорит мама, наблюдая, как Нолан чинит сломанный «Поляроид» Сабрины в гостиной. – Должно быть, в центре пенсионеров его любят. Готова поспорить, его там заставляют читать вслух любовные романы. С таким-то голосом.
Конечно, я струсила и не сказала ей правду. Я ведь не еду на чемпионат мира, так что интерес журналистов ко мне растворился, как сахар в воде. Я никто, поэтому нет нужды причинять близким боль неудобной правдой.
– Ага. То, как он озвучивает высокопарные признания в любви, сражает всех наповал.
Мама мягко смеется:
– Вы все еще не встречаетесь?
– Не-а.
– Ты уверена?
Я поворачиваюсь к ней лицом:
– Конечно.
У меня нет опыта серьезных отношений, но я знаю, что тут не может быть вариантов: либо встречаемся, либо нет. И если это серьезные отношения, то о них обязательно говорят вслух. Нельзя же…
– Прошу прощения, – моей талии касаются теплые руки и отодвигают меня в сторону, чтобы освободить проход. – Дарси собирается научить меня готовить торт в стакане.
– Торт в кружке, – поправляет его Дарси, терпеливо вздохнув. – Мам, у нас есть сахар?
Мама замечает, что рука Нолана все еще касается моей спины. Потом она смотрит на меня и говорит Дарси:
– В шкафу рядом с холодильником, – на губах понимающая улыбка, которая безумно раздражает.
Сабрина за весь день не сказала мне ни слова, но перед отъездом я успеваю поговорить с ней один на один в ее комнате.
– Все в порядке? – спрашиваю я.
Еще несколько недель назад над тумбочкой висела фотография, где я катаю ее на спине на тыквенной ярмарке. Теперь на этом месте коллаж: ее команда по дерби, школьные друзья и поляроидный снимок, на котором мама и Дарси корчат рожи.
Она вычеркнула меня из своей жизни.
– Прости, что редко приезжаю. Но мне хорошо платят за ночные смены.
– Рада за тебя, – равнодушно отвечает Сабрина, копаясь в ящике в поисках футболки для дерби, которую пообещала Нолану. Она ей слишком велика.
– Как мама?
– Нормально.
– Ясно. А Дарси?
– Хорошо. Ее не так сложно терпеть, когда тебя нет рядом. Думаю, ты плохо на нее влияешь.
Я удерживаюсь от того, чтобы закатить глаза.
– А ты как?
– Нормально.
Я вздыхаю:
– Сабрина, можешь, пожалуйста, посвятить мне хотя бы шестьдесят секунд?
Она смотрит на меня с нескрываемым раздражением:
– Мама в порядке. Дарси в порядке. Я в порядке. Весь чертов мир в порядке.
– Я серьезно. Ты осталась за старшую, но если тебе нужна любая помощь…
– О, теперь ты о нас вспомнила?
Ее голубые глаза блестят от подступающих слез. На секунду я вижу в них искреннюю боль и чувствую, как колет сердце. Но уже в следующее мгновение Сабрина становится равнодушной и жесткой. Возможно, остальное мне привиделось.
– Что ты сказала? – переспрашиваю я.
Сабрина подходит ко мне вплотную. Я пока что на несколько дюймов выше. Вырастет ли она еще? Боже, ей уже пятнадцать.
– Мы в порядке, Мэл. Справимся без тебя.
– Когда я уходила в последний раз, ты выглядела расстроенной, так что…
– Мы в порядке. Можешь перестать нас опекать. Никому не нужно «оставаться за старшую». Мама, Дарси и я – взрослые люди и можем сами о себе позаботиться. Мы не домашние животные, которых надо кормить и выгуливать. – Она проходит мимо меня с футболкой в руках.