Шах и мат
Я в хорошем настроении ровно до последнего матча дня – с Сербией. Видимо, какой-то шахматный бог имеет на меня зуб, потому что их второго игрока я помню – это один из приятелей Коха с Открытого чемпионата Филадельфии – Дордевич, как сообщает его бейджик. В памяти всплывает, о чем он спросил меня тем вечером: «Как ты готовилась к игре? Мне бы не помешала удача такого рода».
– Гринлиф, – произносит он с презрительной усмешкой, которой наверняка научился у Коха.
Я даю себе клятву, что уничтожу его. И первые минут сорок я действительно нацелена на победу, с легкостью отражая атаки и контролируя центр доски. Но потом козел начинает претворять в жизнь советы из «Руководства Коха, как стать мудаком» и обвиняет меня в том, что я сделала невозможный ход.
– Это не так, – говорю я ему.
– Если ты до этого ходила ладьей…
– Я не ходила ладьей.
– Арбитр!
Я закатываю глаза, но позволяю ему подозвать судью, которой оказывается светловолосая женщина. Она кивает и направляется к нам.
Я тут же узнаю ее. Мои внутренности сжимаются, затем превращаются в цемент, и я готова провалиться сквозь землю. В голове всплывают фрагменты разговора четырехлетней давности.
«Кто это был?»
«Никто».
«Но вы…»
«Никто, Мэл».
– Слушаю, – обращается она к Дордевичу.
У меня в ушах непрекращающийся звон. Я знаю об этой женщине все: как ее зовут, сколько ей лет, где она живет. Или, по крайней мере, жила несколько лет назад. Вполне вероятно, она переехала. И больше не работает в банке, не ходит на тренировки в «У станка» и…
– Это не невозможный ход, – сообщает она Дордевичу, который тут же не соглашается, активно жестикулируя.
Я вся дрожу и никак не могу взять себя в руки.
– Все в порядке? – раздается голос у моего уха. Нолан. Он только что закончил свою игру. – Мэл?
Резко протягиваю Дордевичу руку.
– Ничья? – предлагаю я. В первый раз.
Выражение его лица меняется от смущенного к недоверчивому. Но затем он принимает мое предложение и расслабляется. Мы оба знаем, что если продолжить, я выиграю. Но я просто не могу. Не сейчас.
– Не такая уж ты талантливая шахматистка, – хмыкает он.
Уже на пути в туалет я слышу, как Нолан называет его придурком.
Умываю лицо, не в силах унять дрожь. Пытаюсь убедить себя, что все в порядке и ничего не произошло. Прошел уже год. Ничего не случилось. Ничего не случилось. Ничего…
– Что случилось? – спрашивает Нолан в ту же секунду, как я выхожу из туалета.
Он явно ждал меня, а вот я его нет, поэтому едва не врезаюсь ему в грудь.
– Я… Прости за ничью.
– Мне плевать. Кто эта арбитр?
Дерьмо. Он заметил.
– Никто. Я просто… – пытаюсь обойти Нолана, но его пальцы смыкаются у меня на предплечье.
– Мэллори, ты не в порядке. Что произошло? – его тон жесткий.
Но и мой тоже:
– Мне нужна минута, Нолан. Не мог бы ты, пожалуйста…
– Мистер Сойер? – к нам подходит группа игроков. – Мы ваши большие фанаты. Мы были бы очень признательны за автограф…
Воспользовавшись возможностью, я освобождаюсь от хватки и ухожу. Подальше от Нолана, Хизер Тёркетт, шахмат. В отеле я запираюсь в номере, ложусь на кровать и принимаюсь глубоко дышать, чтобы очистить голову.
«Если бы ты не лезла куда не следует, ничего этого не…»
Нет.
Я разгружаю голову от ненужных мыслей – на этот раз успешно – и постепенно проваливаюсь в блаженный сон. Без сновидений.
Когда просыпаюсь, стоит глубокая ночь. Я чувствую себя гораздо лучше. Приоткрываю дверь, чтобы пойти в туалет, и обнаруживаю на пороге пакет. Внутри бутерброд, бутылка «Фанты» и пачка «Твиззлерс».
Глава 14
Последний день соревнований – идеальное сочетание мозговыносительных шахмат, высокого риска и командной работы. Мы уже знаем, что точно не получим первое место, но если правильно разыграем оставшиеся карты, то сумеем попасть в тройку.
Так и происходит. Я принимаю ответственное решение забыть о том, что случилось вчера, и фокусируюсь на игре. Мой оппонент пытается провернуть гамбит Муцио. На миг ему удается меня запутать, но затем я вспоминаю, как мы разбирали его с Дефне, и понимаю, что делать. Не скажу, что мы надрали России задницу, но хотя бы чуточку отшлепали. На церемонии награждения мы втискиваемся на низшую ступень подиума, звуки гимна сливаются со щелчками затворов объективов. Тану притягивает меня к себе, Эмиль кричит: «Вот они мы!» – и Нолан смотрит на нас полудовольным, полуукоризненным взглядом. Я ощущаю себя частью чего-то целого. Это чувство я давно не испытывала.
Глупый шахматный турнир. Клялась, что не поддамся эмоциям, а теперь довольна как слон. В толпе Элени Гатаки из Би-би-си показывает мне большие пальцы вверх, и я озадаченно машу ей в ответ. Похоже, в шахматном мире у меня появляются знакомые.
– Идем, Мэл, журналисты хотят взять интервью, – зовет Тану после церемонии.
– О… На самом деле, я не хочу давать интервью.
– Почему? Это Си-эн-эн! Вдруг Андерсон Купер станет моим лучшим другом?
– Думаю, для этого у него уже есть Энди Коэн [36]…
– Ты обязана пойти! – настаивает она. – Мы выиграли благодаря тебе. О, Эмиль, прекрати кривить лицо: ты знаешь, что это правда.
– Вы прекрасно справитесь и без меня.
– Но…
– Она не хочет идти, – говорит Нолан спокойным, не терпящим возражений тоном.
Я посылаю ему взгляд, полный благодарности, но Нолан как будто не понимает, за что здесь можно благодарить. Внутри растет раздражение: черт знает, о чем он сейчас думает. Вдруг кто-то легко касается моего плеча.
– Мисс Гринлиф. – Это мужчина в сером пиджаке с длинной, как у садового гнома, бородой и акцентом, который я не могу распознать. – Примите мои искренние поздравления.
– О… спасибо. – Я отчаянно ищу вежливый способ спросить его, кто он такой, но ничего не приходит в голову. – Мы старались всей командой.
Мужчина кивает:
– Пока что вы самый впечатляющий игрок этой самой команды.
– Вы еще Нолана не видели.
Он смеется, хотя взгляд остается серьезным.
– Его игра уже перестала удивлять. Он достиг такого мастерства, что, по словам некоторых людей, испортил шахматы как игру.
Я хмурюсь, вспоминая о людях, которые узнавали Нолана в общественных местах и говорили, что заинтересовались шахматами только благодаря ему.
– Не могу согласиться. – Я что, защищаю Нолана Сойера? Кажется, скоро лягушки с неба посыплются. – Он сделал шахматы популярными.
– Это так. Но он всегда выигрывает. У него годами не было достойного соперника, а люди редко увлекаются спортом, где исход предрешен. Уж я-то знаю. Я организатор Турнира претендентов.
– О.
Звучит знакомо, но не помню, где про него слышала, так что мне все равно. Этот мужчина с ястребиным взглядом говорит о Нолане такие вещи, которые мне неприятны.
– Прошу прощения, – я делаю неопределенный жест рукой себе за спину. – Мне нужно догнать своих товарищей по команде.
– Я много о вас слышал, мисс Гринлиф. Сначала был уверен, что слухи преувеличены, но… – Он оценивает меня долгим взглядом, от которого хочется поскорее скрыться. – Бегите уже. Ваши друзья, должно быть, вас заждались. Кем бы они ни были.
Буэ.
Я ухожу прочь, делая вид, что занята чем-то в телефоне. Во входящих нахожу одно сообщение от Дефне («Ты просто умничка») и миллион – от Дарси. Судя по всему, они обе последние четыре часа только и делали, что обновляли сайт chessworld.com.
ДАРСИПОПА. БРОНЗА!!!!!!!
ДАРСИПОПА. Вы с Ноланом заработали больше всех очков на Олимпиаде. Вы, ребята, должны пожениться и завести дочь. Она будет офигенно играть в шахматы.
ДАРСИПОПА. Или будет полной бездарностью. С трудом волочащаяся по жизни, вечно во всем разочарованная. Доведет тебя до седых волос. Заберет ключи от машины и отправит в дом престарелых, как только ты ослабишь свою защиту. Так что забудь, что я написала выше.
ДАРСИПОПА. Ты же вернешься домой завтра вечером? Я скучаю. Сабрина если заговаривает со мной, то только чтобы сказать «фу».
МЭЛЛОРИ. тчн. и когда она говорит фу она на самом деле имеет в виду я люблю тебя. или типа того
МЭЛЛОРИ. какой сувенир тебе привезти из канады?
ДАРСИПОПА. Подружку для Голиафа.
