Второй шанс-IV (СИ)
— Всё понял, Сергей Борисович, и впредь с деньгами постараюсь вести себя более аккуратно. А насчёт 5 января что-нибудь скажете или это государственная тайна?
— Тебя так интересует кончина Андропова?
— В общем-то, да, — кивнул я и при помощи жестикуляции поинтересовался, не может ли здесь стоять прослушка.
— Всё нормально, — улыбнулся Козырев, — здесь можно говорить спокойно. Ты пей, пей чай, он у меня с душицей, полезный и ароматный. Тёща в деревне собирает всё лето по лугам и полям, потом сушит и нам дарит… А что касается безвременной кончины Юрия Владимировича, то подробностей, извини, рассказать не могу. Даже если и хотел бы, сам не до конца владею информацией, этим занимались люди совсем другого уровня.
— Понятно, значит, ему помогли уйти, на пять лет раньше отпущенного ему срока, — криво усмехнулся я. — Хотите знать моё мнение? Я ни грамма не жалею, что так произошло, и даже горжусь тем, что стал инициатором преждевременного ухода этого человека. Потому что его смерть, хочется верить, спасёт десятки тысяч жизней ребят, которые могли бы сгореть в горниле афганской войны.
— Ещё не факт, что не будет Афганистана, — трезво заметил Козырев, оторвавшись от разглядывания на дне опустевшей кружки остатков душицы. — Хотя предпосылки к тому, что наши войска не пересекут границы с этой страной, имеются. В декабре, как ты знаешь, Брежнев подписал договор о дружбе и сотрудничестве с Тараки, которого, если верить твоей информации, в сентябре должны удавить люди Амина. Так вот, сообщаю, что не далее как вчера Амина самого удавили. Вернее, это было обставлено как самоубийство. Возможно, уже в завтрашних газетах об этом что-то напишут, а если нет — ты теперь и так знаешь.
Ничего себе, резво действуют ребята. Видно, выражение моего лица было столько красноречивым, что Сергей Борисович понимающе улыбнулся и тут же резко посерьёзнел:
— Сам понимаешь, всё, что ты только что услышал — не должно выйти за пределы этого кабинета. Но я в тебе уверен, ты вроде бы умеешь держать язык за зубами. К тому же без тебя ничего этого не случилось бы, так что в какой-то мере ты имеешь право знать, что происходит…
— После кончины Андропова наблюдение за мной снимут? — задал я не то что животрепещущий, но всё же интересующий меня вопрос.
— Посмотрим, пока рано об этом говорить, — ушёл от прямого ответа Козырев.
— А чей протеже Цвигун? Брежнев предложил?
— Брежнев? — хмыкнул Сергей Борисович. — После кончины Андропова в тот же день Брежнев с инсультом оказался в «кремлёвской больнице». Тяжёлым для него потрясением стала новость о смерти соратника. Но это тоже информация не для посторонних ушей, так что должен понимать степень моего к тебе доверия. Так что Цвигуна выбирали без него на закрытом пленуме ЦК, памятуя, что Семён Кузьмич как раз был в какой-то мере протеже Брежнева. А на пленуме так же рассматривалась возможная замена Леониду Ильичу, если вдруг он не сможет вернуться к выполнению своих обязанностей. Сейчас Брежнев вроде бы в сознании, но, насколько я знаю, состояние тяжёлое. Ещё не факт, что выкарабкается, а если выкарабкается, то вряд ли сможет восстановить прежнюю работоспособность. Хотя какая там работоспособность… Видел его новогоднее обращение? Лучше бы не выступал.
Я сделал большой глоток остывшего чая, чтобы промочить пересохшее горло, и несколько травинок попали на язык. Поморщившись, проглотил, не выплёвывать же при собеседнике.
— Да уж, умеете вы удивлять, столько информации на меня вылили за один присест. И кого готовят в преемники Брежневу?
— Пока об этом рано говорить, пленум не пришёл к единому мнению. Есть реальные кандидатуры, две-три, но я пока воздержусь от имён. Скоро всё и так станет ясно.
— Понял, не дурак, — кивнул я. — Между прочим, вы помните, я говорил, что Цвигун застрелился в начале 1982 года? Якобы решит не продлевать свои мучения на фоне рака мозга или лёгких. Хотя задним числом информацию о болезни вроде бы опровергал его лечащий врач. Там ещё по слухам дочка Брежнева фигурировала с алмазами от Буряце, но стреляться из-за этого…
— Согласен, как-то глупо. А твою информацию примем к размышлению.
— Цвигун, часом, не из нашей команды?
— А вот это тебе пока не нужно знать, — нахмурился Козырев. — И вообще, засиделся ты что-то у меня, а мне ещё отчёт писать.
— И точно, у меня самого через полчаса репетиция, — заторопился я, бросив взгляд на часы. — Меня отсюда как, выпустят?
— Выпустят, я тебя сам провожу на выход. Как чай, кстати, понравился? Вот, держи, дома заваришь.
Я автоматически сунул в карман куртки полиэтиленовый пакет с травой, а в голове моей царил полный сумбур. Да-а, это я удачно зашёл, грамоткой с ручкой обзавёлся, да ещё столько интересного узнал. Будет над чем подумать.
[1] Российский коммунистический союз молодёжи
Глава 2
Владимир Викторович Епифанов, больше известный в Пензе как местный дурачок Вольдемар, на сон никогда не жаловался. В полуподвальном помещении, где хранились мётлы и лопаты — его рабочий инструмент, он и жил, ночуя на продавленном топчане. Через каморку проходила труба отопления, так что зимой Вольдемару в этой кладовке было вполне комфортно. А ещё у него была электрическая плитка, которой он, при всей скудости своего ума, вполне сносно пользовался.
Разум Вольдемара был не замутнён проблемой выживания с тех пор, как он оказался выпущен в свободную жизни из школы-интерната для детей с отклонениями в психическом развитии. Удивительно, но при постоянном недоедании в интернате Вольдемар вырос здоровым малым за метр восемьдесят, косая сажень в плечах. Случалось, перед сном он раздевался догола, вставал перед прямоугольным куском зеркала с отколотым углом и разглядывал собственное отражение. Потом сгибал руки в локтях, с удовольствием наблюдая, как вспухают кубики бицепсов, напрягал пресс, тут же покрывавшемся кубиками. При этом он не занимался никаким видом спорта, а всего лишь брал по утрам в руки метлу или лопату, выполняя свою работу. В плане физического развития природа оказалась к нему благосклонна, в отличие от наполнения черепной коробки. Во многом сказались гены деревенских родителей-алкоголиков, которых лишили родительских прав, когда мальчику исполнилось три года. Во время очередного запоя голодное дитё вознамерилось привлечь к себе внимание криком. Что бы сынуля не доставал их своим криком, они выгнали мальчугана на улицу в одной рубашонке, на 20-градусный мороз. Маленький Володя сквозь плач стучал в дверь в тщетной надежде, что ему откроют. На его счастье, мимо шла соседка, которая увидела эту жуткую картину, проскочила через висевшую на одной петле калитку и схватила мальчишку в охапку. Дома отогрела, не понадобилось даже вести парня к фельдшеру, а на следующее утро вместе с ним отправилась в район, в органы опеки.
Наверное, это было даже к лучшему, так как всего через месяц родители Володи угорели, отравившись угарным газом, иначе на местном погосте в одну могилу закопали бы не два, а три трупа. Вольдемар помнил, что у него были отец с матерью, но воспоминания о них не будили в его душе абсолютно никаких эмоций. И даже когда в более взрослом возрасте ему рассказали, как погибли родители, он отнёсся к этой новости совершенно равнодушно.
Несмотря на то, что предки его были законченными алкоголиками, сам Вольдемар рос абсолютным трезвенником. Лет в десять за компанию с чуть более взрослыми воспитанниками интерната он попробовал глотнуть водки, его тут же вырвало и с тех пор Вольдемар не брал в рот ни капли. Он и без водки знал, как себя развеселить, а заодно и заработать. Бывало, увидит одинокую девицу, идущую куда-то по Московской через его подведомственную ему территорию, подлетит верхом на метле и с криком: «Такси подано!» насильно усаживает несчастную позади себя. Так и скачут они по Московской на потеху прохожим, а отказать такому лбу, которому по причине умственной отсталости всё равно ничего не будет, «пассажирки поневоле» боялись. Доскачут до перекрёстка — тут Вольдемар без выкрутасов заявляет: «Слазь, приехали, с тебя десять копеек». И платят, а куда деваться, да и что такое десять копеек — здоровье дороже.