Запятнанный ангел

- О Дэйв, тебе надо уезжать, тебе нужно скорее уехать отсюда, зашептала она дрожащим голосом. 
- Перестань, - ответил я. - Никуда я не уеду. Ты пойми, сегодня я был в нескольких метрах от этого человека. Он был совсем рядом, великий и ужасный. Я не оставлю тебя, меня не запугаешь детскими шалостями. 
- Он способен не только на детские шалости, Дэйв. - Она думала об Эде. И прежде чем я успел что-то сказать, добавила: - Я над этим раньше не задумывалась, но мы уже видели его шалости. 
- Что ты имеешь в виду? 
- В первую же неделю, когда мы только приехали сюда, кто-то повалил наш почтовый ящик и нарисовал на нем картинку - маленькая фигурка, лежащая на спине, с вертелом в сердце. Мы подумали, что это дети. Тебе не кажется... 
- Вполне вероятно, - ответил я. - А Эд никак это не связывал? 
- Другие ящики, дальше по дороге, тоже были повалены, - сказала она. 
- И тоже с рисунками? 
- Нет. Но тогда это было похоже на озорство детей. Мы были чужаками здесь. Знаешь, как подчас дети реагируют на посторонних. Мы решили, что поэтому и удостоились рисунков. 
Я ощутил противный холодок внутри. Перед нами был психопат, который озорничал по-детски, а через минуту начинал спокойно убивать. Здесь шуточки маленького мальчика переходили в смертоносную агрессию. Кто знает, когда малыш снова станет убийцей? Ладонь моя сжалась на рукоятке пистолета, который Столлард принес мне из моей машины. Я гадал, а не мог ли наш чокнутый друг, разбираемый любопытством, рыскать вокруг дома, чтобы "посмотреть на Эда в окошко". Он хотел удостовериться, что Эд в самом деле так бессилен, как говорят. 
- Я поговорил с Келли, - сказал я. - Он собирается усилить охрану. Но тебе придется помогать ему. 
- То есть? 
- Ты не должна никуда выходить без предупреждения. 
- Куда мне выходить? - с горечью спросила она. - Самое большое до ближайшего бакалейного магазина. Надолго я не могу оставить Эда. И Дики тоже. 
- Наверно, он пустит здесь регулярный патруль, этак через час, - сказал я. - Если хоть что-то тебя встревожит, если к дому снова кто-то подкрадется, сразу сообщи об этом. - Я пытался разглядеть в темноте ее лицо, но видел только тень. Не было видно, как она слушает. 
- Келли рассказал тебе, что случилось в ночь, когда был убит Джон Уиллард? - спросила она после минутного молчания. 
- Да. Целая история. 
- Тебе не показалось странным, Дэйв, что никто, похоже, не позаботился выяснить, кто был тот, кого они называют Черным Монахом? 
- Неужели? - Я понял, что Келли не вдавался в подробности. - Эд рассказывал тебе? 
- Про эту ночь. История известна всем. В Нью-Маверике это нечто вроде местного фольклора. Возможно, расспрашивали Лору, и это то немногое, что она сочла нужным скрыть. - В голосе ее звучали горечь и смех. - Кто тот Черный Монах, с которым вы были прошлой ночью? Неприлично же спрашивать это леди, с кем она прилюдно занималась любовью? Может быть, Эд узнал. В любом случае он никогда не говорил мне об этом. Но в моем положении в голову начинают приходить странные мысли. Я думаю - я думала, не мог ли Джон Уиллард быть Черным Монахом. Он опоздал на концерт, ты знаешь. 
- Он любил свою жену? - спросил я, озадаченный подобным предположением. 
- Это не всегда удерживает мужчин от романов на стороне, - сказала она резко. Она снова вспомнила об Эде. 
- Ты говорила об этом кому-нибудь? - спросил я. 
- Дэйв, я не говорила ни с кем, кроме тебя. Я боялась. 
- И не надо. Я уже понял, что сплетни распространяются здесь быстрее ветра. 
- Можешь быть уверен, я не стану, Дэйв. 
Джон Уиллард - Черный Монах! Сильнее всего это взбесило отца Лоры, Роджера Марча, у которого было абсолютное алиби, ее мужа Пола, у которого было сносное алиби, и ее теперешнего поклонника, кем бы он ни был. Я припомнил, что сказал Келли о Черном Монахе. Это не был Пол Фэннинг, сказал он: "Более мелкий мужчина, грациозный, как балетный танцор". Не похоже на пятидесятишестилетнего Джона Уилларда, чей портрет над баром в "Вилке и Ноже" показывал, что он был крупным мужчиной - таким же или даже еще крупнее, чем Пол Фэннинг. 
 
Я прикурил сигарету, отчасти потому, что хотел курить, а отчасти в надежде поймать лицо Гарриет в пламени зажигалки. Она сидела в кресле, сгорбившись и закрыв лицо руками. 
- Гарриет? 
- Да? 
- Я мог бы остаться с тобой, если бы ты хотела. Но... 
- Я знаю, Дэйв. 
- Незачем больше лгать, - сказал я. - Я люблю тебя, я всегда любил тебя, я всегда буду любить тебя. Будем действовать как полагается. Твой муж сейчас не станет бороться за свою честь. Можешь ничего не говорить, но ситуация, по-моему, ясна. И здесь нет ничего дурного. Тебе это нужно, Гарриет; тебе нужно это знать. Как только мы все распутаем, я откланяюсь, раз уж так надо. 
- Так надо, - откликнулась она словно издалека. - Но, Дэйв... 
- Да? 
- Спасибо. Мне правда стало легче. Я... я однажды выбрала и не раскаиваюсь. Поэтому мне нечего сказать. 
- Я знаю. - Я поднялся. - Хочешь, я найду кого-нибудь, кто побудет с тобой? 
- Нет, Дэйв. Ничего, в сущности, не произошло. Я не боюсь ни за чью жизнь. Я знаю, что делать с этой пушкой. Если этот человек появится здесь, я пристрелю его, и это будет то же, что разбить яйцо на сковородке. Может, я и высплюсь сегодня - ведь ты здесь, и что-то наконец сдвинулось. 
Я шагнул к ней в темноте, нагнулся над креслом и поцеловал ее в лоб. Она не шевельнулась и никак не отреагировала. 
- Спокойной ночи, - сказал я. 
- Спокойной ночи, - шепот. 
Сидя в синем седане и мчась по Колони-роуд к городу, я почувствовал, что моя рубашка намокла от пота. Я сказал ей это. Я скажу ей это снова, полагается так или не полагается. Если даже Эд выживет, то все равно рано или поздно его придется куда-нибудь сдать. Положено то было или нет, Гарриет вернулась, чтобы остаться. И я не собирался отпускать ее. Я не разрешал себе думать о мальчике. Он был неотделим от нее. Я постараюсь заслужить его любовь, попытаюсь быть ему хорошим отцом. 
Я боялся вспоминать об Эде. Я хотел его смерти. Оправдываясь перед собой, что это только милосердие, я сознавал, что хочу не милосердия, а Гарриет. Она была нужна мне не меньше, чем девять с половиной лет назад. Даже больше.