Таинственный ключ и другие мистические истории
– Хорошо, сэр, я приведу Беллу с Люсией; это вы чудесно придумали. Мы скучаем без Неда, нам не повредит немного развлечься. Вы сейчас идете домой, мисс Мьюр?
– Нет, прежде пусть она заварит чай и приготовит все для вечера. Довольно читать, милочка, ступайте пока в галерею или куда вам будет угодно. Осмотрите мою коллекцию живописных полотен или займитесь чем-нибудь другим – словом, отдохните, – сказал сэр Джон, и мисс Мьюр повиновалась, как послушная дочь, которая рада, что ее отпустили.
– Очаровательная девушка! – заговорил сэр Джон, едва мисс Мьюр вышла. – Она меня очень заинтересовала – как сама по себе, так и в связи со своей матерью.
– В связи с матерью? Что вам известно о ее матери? – удивленно спросил Джеральд.
– Ее мать – леди Грейс Говард; та самая, которая двадцать лет назад сбежала с бедным шотландским священником. Семья отреклась от нее, и она жила тихо и скромно. Сведений о ней почти нет, известно лишь, что, умирая, она оставила сиротку-дочь во французском пансионе. Мисс Мьюр и есть эта девочка; точнее, уже прекрасная девушка. Удивляюсь, как это ты не знал о ее происхождении.
– Я и сам удивлен. Вполне в духе мисс Мьюр утаить подобный факт. Она вообще странное создание; странное и гордое. Подумать только – дочь леди Говард! Вот так открытие!
Ковентри почувствовал, что его интерес к гувернантке изрядно возрос. Как и всякий английский аристократ, он ценил титулы и благородство происхождения куда выше, нежели готов был признать.
– Бедная сиротка настрадалась. Ничего, она сильна духом и уж точно многого добьется в жизни, – восторженно продолжил сэр Джон.
– А Нед об этом знал? – вдруг спросил Джеральд.
– Едва ли; она и мне-то поведала свою историю не далее как вчера. Я листал Книгу пэров и совершенно случайно заговорил о Говардах. Тогда она, забывшись, назвала леди Грейс матушкой. Я вытянул из нее историю, хотя мисс Мьюр и не отпиралась – ей одиноко и хотелось кому-нибудь открыться.
– Теперь я понимаю, почему она отвергла Сиднея и Неда. Она им ровня, и ей претит получение титула посредством тайного венчания, ведь она с титулом родилась. О нет, она не меркантильна и не амбициозна.
– Что-что? – переспросил сэр Джон, ибо последнюю фразу Ковентри адресовал не столько дядюшке, сколько себе самому.
– Интересно, знала ли об этом леди Сидней? – отвечал Джеральд, не повторяя насчет меркантильности и амбиций.
– По словам Джин, она ничего не сказала леди Сидней, не желая вызывать жалость. Что до молодого Сиднея – полагаю, он был посвящен в эту тайну. Однако сам я не рискнул расспрашивать – очень уж дело деликатное.
– Я ему напишу, как только выясню адрес. Мы ведь близкие друзья; стало быть, мне позволительно навести справки о мисс Мьюр и подтвердить правдивость ее истории.
– Неужели у тебя остаются сомнения? – возмутился сэр Джон.
– Извините, дядюшка, вынужден признаться, что до сих пор, как ни старался, я не сумел преодолеть инстинктивного недоверия к мисс Мьюр.
– Не раздражай меня подобными словами, будь любезен! Я – человек, имеющий как проницательность, так и жизненный опыт, уважаю мисс Мьюр и от всего сердца ей сочувствую. В последнее время она меланхолична; не этим ли вызвана твоя неприязнь, а, Джеральд? – И сэр Джон подозрительно взглянул на племянника.
«Гроза надвигается», – понял Ковентри. Желая избегнуть ссоры с дядюшкой, он поспешно направился к двери.
– Сейчас мне недосуг обсуждать мисс Мьюр, да и желания такого нет. Однако впредь я обещаю, сэр, избегать слов, которые вы можете счесть обидными. Я передам Белле насчет живых картин. Встретимся через час, дядюшка.
Возвращаясь домой через парк, Ковентри думал: «Добродушный и легковерный старик уже в сетях мисс Мьюр, совсем как мой незадачливый брат… Дочь леди Говард – а нам ни слова не сказала. Нет, я решительно ее не понимаю!»
Глава V
Как ей это удалось
Дома Ковентри обнаружил целую компанию девиц и юношей; все они пришли в восторг от затеи сэра Джона. Час спустя компания проследовала в Холл, где все уже было готово для представления живых картин.
Добрый сэр Джон находился в своей стихии, ведь самое большое удовольствие он получал, когда в доме у него развлекалась молодежь. Несколько человек удалились за импровизированные кулисы. По прошествии недолгого времени занавес подняли, и зрителям предстала первая картина. Смуглый человек с черной бородой крепко спал на тигриной шкуре, в шатре, интерьер которого составляли занавеси и восточное оружие. Помигивало пламя старинной серебряной лампы; на низеньком столе красовались дорогие блюда с фруктами, и рубиновым оттенком мерцало в кубках недопитое вино. Над спящим склонилась женщина, одетая в соответствии с европейскими представлениями о варварской роскоши. Пальцы ее сжимали рукоять ятагана, причем изгиб кисти позволял разглядеть вышивку на рукаве. Изящная ножка, обутая в алую сандалию, виднелась из-под белой туники. Пурпурная накидка не скрывала снежной белизны плеч, в волосах поблескивали золотые нити, на шее и запястьях сверкали драгоценные камни. Изогнувшись, красавица повернула голову ко входу в шатер. Взгляд являл полную решимость свершить свое дело и одновременно страх, что этому могут помешать; он был столь выразителен, что на секунду зрители затаили дыхание, словно и до них донеслись звуки чьих-то шагов.
– Кто это? – прошептала Люсия, не узнавая актрисы.
– Джин Мьюр, – отвечал Ковентри, поглощенный сценой.
– Не может быть! Ведь она мала ростом и волосы у нее светлые… – начала Люсия, однако нетерпеливое «Тише! Не мешай смотреть!» из уст Джеральда оборвало ее речь на полуслове.
Джеральд не ошибся: в живой картине действительно блистала Джин Мьюр, как ни сложно было в это поверить. Она нанесла темный грим, подвела брови, приколола к собственным белокурым волосам несколько буйных черных локонов, а во взгляде бушевало столько чувств, что зрачки расширились, и глаза стали казаться черными и яростными – не хуже, чем у самой неистовой из дщерей Востока. Глубочайшую и горчайшую ненависть выражало ее лицо, прекрасное в гневе. Взор сверкал отвагой, манера держать оружие выдавала мощь, удивительную для столь тонкой руки, и неукротимая воля женщины читалась во всем – даже в том, как стояла на тигриной шкуре полускрытая туникой маленькая ножка.
– Разве она не восхитительна! – вырвалось у Беллы.
– Такая не заробеет – применит меч по назначению, когда время настанет, – восторженно произнес чей-то голос.
– Спи спокойно, Олоферн [14], твоя судьба предрешена, – отозвались сзади. – Кстати, с этой бородой он просто вылитый Сидней.
– Поглядеть на нее – и поверишь, что она действительно ненавидит его, не правда ли?
– Может, так и есть.
Последняя фраза принадлежала Ковентри, ибо две предшествующие фразы предложили объяснение удивительной перемене в Джин Мьюр. Дело было не только в актерском мастерстве: здесь глубокая неприязнь смешалась с дикарским восторгом оттого, что объект ненависти оказался в ее власти. Такой восторг трудно симулировать, и Ковентри, зная ответ только к одной части головоломки под названием Джин Мьюр, вообразил, что перед ним сверкнула истина. Впрочем, занавес упал прежде, чем Ковентри продвинулся к разгадке хотя бы до середины.
– Это отвратительно! Я рада, что опустили занавес, – ледяным тоном произнесла Люсия.
– Великолепно! – воскликнул Джеральд и стал выкрикивать: – Браво! На бис!
Однако сцена не была повторена, и актриса не вышла на поклон, как ни вызывали ее аплодисментами. Последовали две-три весьма изящные живые картины веселого содержания, но ни в одной из них не участвовала Джин, и потому им всем недоставало прелести, которую придает простейшему действию истинный талант.
– Ковентри, ты нам нужен, – бросил чей-то голос.
Джеральд поднялся и пошел, чем вызвал всеобщее изумление – ведь до сих пор он отказывался от участия в живых картинах, хотя его звали только тогда, когда была нужда в красивом актере.