Поймать солнце (ЛП)

Широко улыбаясь, Элла изучает каждую деталь мебели, каждый элемент декора, каждую деревянную балку и высокий потолок. Когда я веду ее в главную спальню, мы держимся за руки, и мое сердце замирает, когда я переступаю порог.
Она замирает с легким вздохом.
Стены выкрашены в цвет дыни. Двуспальная кровать застелена белоснежным постельным бельем, а на ней — коллекция ярко-оранжевых подушек. В углу комнаты стоит небольшой письменный стол, на котором разложены переплетные инструменты и безделушки. Высокие книжные полки заставлены ее любимыми романами и сборниками рассказов. На прикроватной тумбочке стоит терракотовый горшочек с морковью, торчащей из земли.
  
А всю дальнюю стену, прямо напротив кровати, занимает нарисованная вручную фреска с изображением восходящего солнца.
Взгляд Эллы скользит по комнате, задерживаясь на солнечной картине.
— О, боже… — выдыхает она, потрясенная и озадаченная.
— Тебе нравится? — Нервы и неуверенность пронизывают меня насквозь, скручиваясь где-то внизу живота. — Это Кай нарисовал. Если это слишком, мы можем закрасить. Я знаю, что это смело, но она напоминает мне о тебе и…
Элла бросается в мои распростертые объятия, как тогда, посреди гравийной дороги, перед тем как старый фургон увез ее почти на три мучительных года.
Наши губы соединяются, прежде чем я успеваю сделать следующий вдох.
Это инстинкт.
Я подхватываю ее под бедра, ее язык проникает в мой рот, встречаясь с моим. Мы оба стонем. Сладкая знакомость окутывает меня теплом, молниеносный жар пронизывает меня с ног до головы. Я веду ее назад и прижимаю к солнечной стене. Она обхватывает мои щеки, наши лица наклоняются, чтобы глубже почувствовать вкус, мои бедра оказываются между ее раздвинутыми ногами, плотно обхватывающими мою талию.
Никаких колебаний.
Никаких медленных и плавных движений.
Никакого забвения.
Одной рукой я откидываю ее волосы назад и провожу губами по ее тонкой шее, ее бедра сжимают меня. Я становлюсь твердым как сталь, когда она одной рукой перебирает мои волосы, а другой сжимает мой бицепс. Девушка хнычет, и я покусываю зубами ее челюсть, ее голова откидывается назад, а волосы сливаются с солнечными красно-оранжевыми лучами на стене. Элла прижимается ко мне, пока я языком ласкают ее горло, пробуя на вкус нежную кожу.
Прикусываю мочку ее уха, затем снова нахожу ее рот, и мы поглощаем друг друга.
Это как вернуться домой.
Ее руки дрожат, когда она опускает их к моему ремню, дергая пряжку, жаждая большего.
— Макс… — с отчаянным вздохом произносит она мое имя. — Пожалуйста.
Это все, что мне нужно. Я разворачиваю ее и несу к кровати, опускаю на белое покрывало и наблюдаю, как она снимает с себя одежду, не отрывая от меня глаз. Я расстегиваю ремень и пуговицу на джинсах, затем молнию. Джинсы и боксеры падают на пол, а я стягиваю футболку через голову, страстно желая оказаться в ее объятиях.
Полностью обнаженная, Элла без малейшего стеснения откидывается на кровати, широко раздвигая колени. Солнечный свет проникает сквозь кружевные шторы, заливая ее золотистым светом.
Боже, солнце ей к лицу. Всегда так было.
Пряди медно-рыжих волос рассыпаются позади нее, когда она приподнимается на локтях, большими зелеными глазами наблюдая за мной.
— Боже, — со стоном выдыхаю я. — Я думал о тебе каждый день на протяжении двадцати восьми месяцев.
Элла прикусывает нижнюю губу, когда я устраиваюсь у нее между ног и осыпаю поцелуями ее шею и ключицу.
— Ты представлял меня такой? — с придыханием спрашивает она, обхватывая одной ногой мою поясницу.
— Иногда, — признаюсь я. — Иногда я представлял тебя именно такой. — Я обхватываю ее между ног, а затем просовываю внутрь два пальца. Мы оба стонем. Я сжимаю челюсть, а глаза закрываются. — Боже, я так скучал по тебе.
— Макс… — Ее голова запрокидывается, прежде чем она полностью ложится на спину, обвивая руки вокруг моей шеи. — Ты мне нужен.
Я снова прикусываю мочку ее уха, а затем нахожу ее рот, и наши губы соединяются. Языки сталкиваются, жар кружится и бурлит между нами, пока я пальцами ласкаю ее, продвигаясь выше, глубже, пропитываясь ее желанием.
Лениво улыбаясь, я, не теряя времени, хватаю ее за талию и ползу вверх, пока не оказываюсь между ее ног. Я прижимаюсь к ней и опускаю лицо, чтобы поцеловать ее. Нежно и мягко. Никакой спешки, никакой торопливости. Никакого неизбежного разбитого сердца, маячащего на горизонте.
Горизонт яркий, солнечный и теплый.
Есть только мы и этот момент.
Макс и Элла.
Я тянусь вниз, чтобы прижаться кончиком члена к ее входу, и дрожу от этого прикосновения. Меня пьянит осознание того, что я буду в ней, заполняя ее, наконец-то полностью соединенный с ней.
— Пожалуйста, — снова умоляет она, проводя руками по моей спине. — Займись со мной любовью.
Я прижимаю ее колени к груди, поднимаюсь, затем опускаю взгляд и смотрю, как вхожу в нее, медленно, дюйм за дюймом. Элла сжимает в кулаках простыни, откинув голову назад от удовольствия, когда я вхожу в нее до конца.
Единственный раз, когда она была так со мной, это было на пороге расставания, когда мы оба промокли от дождя и сожалений.
Это было похоже на конец. Суровое завершение.
А сейчас это возвращение домой. Прекрасное начало.
Я переношу свой вес на предплечья, мое лицо оказывается в сантиметре от ее лица. Наши взгляды не отрываются друг от друга. Даже несмотря на всплески удовольствия, ее всхлипы, наши низкие стоны, сливающиеся воедино, наш зрительный контакт не разрывается, не ускользает. Я убеждаюсь, что она со мной, и медленно двигаюсь внутри нее, растягивая момент, ощущая связь.
Когда Элла кончает, из уголка ее глаза скатывается слеза, а в горле застревает вздох, и она трепещет подо мной, сжимая руками мою шею. Я следую за ней, упиваясь ее раскрасневшимися щеками, приоткрытыми губами и блестящими глазами, пока нахожу свою разрядку. Волна за волной тепла проносятся сквозь меня, наполняя меня так же, как я заполняю ее.
Затем я падаю на кровать, увлекая ее за собой, все еще находясь внутри нее. Я обхватываю ее руками, а она прижимается головой к моей груди.
— Я люблю тебя, — шепчу я ей в волосы, целуя в макушку. — Боже, Солнышко, я никогда не останавливался. Ни на секунду. Я люблю тебя с того самого дня, как увидел. Даже в семь лет на школьной площадке я знал… я знал, что ты должна быть моей.
Элла обхватывает мои щеки обеими руками, когда приподнимается, чтобы поцеловать меня. Скользит языком по моей нижней губе, затем шепчет:
— Я тоже это знала. Даже будучи маленьким ребенком, я чувствовала это.
Я улыбаюсь, смахивая слезинку с ее виска. На этот раз все так по-другому: мы вдвоем целуемся под теплым солнечным светом, а не тонем в дождевых тучах и холодной мороси.
— Я не хочу, чтобы это заканчивалось, — признаюсь я, притягивая ее ближе. — Я хочу, чтобы так было всегда.
— Я тоже этого хочу, — говорит она, слова срываются на тихий плач. — Боже… но что, если нам суждено потерпеть неудачу? Что, если звезды никогда не сойдутся? — В ее глазах м ужас. Настоящий страх, что мы никогда не найдем свой счастливый конец. — Говорят, в любви и на войне все справедливо, но это чушь. Это полная чушь, Макс. Нет никакой справедливости в любви. Абсолютно…
— Ты права, Солнышко. Это полная чушь, — говорю я ей, обхватив ее лицо ладонями и заставляя посмотреть мне в глаза. — Ты права, потому что не бывает любви и войны. Любовь — это и есть война. Ты сражаешься, пока не победишь, или пока не проиграешь. Представь себе победу после всей этой боли и борьбы, после всех этих боевых ран. — Я сглатываю, прижимаясь лбом к ее лбу, носы соприкасаются. — Война никогда не предназначалась для миротворцев. Здесь нет места белым флагам и нежным сердцам. Она шумная, дикая и жестокая. Любовь — убийца, но не все умирают кровавой смертью. Некоторые в конце концов выстоят. — Я сжимаю ее щеки между ладонями и умоляю: — Пусть это будешь ты, Элла. Пусть это будем мы.