Любовь и смерть Катерины

— Сейчас лето, — сообщил ей сеньор Вальдес.
— Я имею в виду настоящее лето, когда у студентов начнутся каникулы.
— И что будет?
— Я поеду домой.
Он с удивлением повернул к ней голову.
— Домой? ТЫ хочешь сказать, что поедешь к себе на ферму?
— Да. Поеду к себе на ферму.
— Домой в горы?
— Да, Чиано, домой в горы. На ферму.
На заднем сиденье перекатывалась пустая бутылка из-под рома. Приторно-сладкие карамельные пары смешивались с выхлопными газами пролетающих мимо машин и таяли в воздухе, исчезали, как дождь исчезает на поверхности моря.
— Да. Домой на ферму.
— А тебе обязательно надо ехать?
— Они ждут меня. Мой брат. Ему нужна помощь.
— И твоя мать?
— Она тоже. Она скучает по мне, и я скучаю.
— Но тебе ведь необязательно ехать туда, Катерина!
— Нет, Чиано, мне непременно надо съездить домой.
— Нет!
— Чиано, послушай. Мне. Надо. Ехать. Надо, понимаешь? Мне надо съездить домой.
Сеньор Вальдес молчал. Когда он нашел в себе достаточно смелости, чтобы открыть рот, шоссе уже привело их к тоннелю, выходящему на Кристобаль-аллею, к потоку гудящих, ревущих машин, где разговоры были бы невозможны.
Яркие квадратные лампы тоннеля светили с крыши. Сеньор Вальдес бросал на Катерину короткие, косые взгляды, наблюдая, как тени и свет, чередуясь, пробегают по капоту машины, оставляя отблеск на ветровом стекле, освещают ее лицо и затем опять исчезают в темноте. Катерина сидела, отвернувшись от него, а потом они выскочили из тоннеля на свет, солнечные лучи залили ее золотым светом, и на секунду она исчезла в их сиянии.
— Послушай, — нерешительно начал он.
— Чиано, ты можешь хотя бы иногда смотреть на дорогу?
— Я должен тебе что-то сказать.
— Мне надо съездить домой, понимаешь? — Она наклонилась в его сторону и провела кончиками пальцев по его рукам, сжимающим руль. — Я вернусь. Я обязательно вернусь, — сказала она. Так говорят собаке, привязанной к фонарю около магазина, или ребенку, которого впервые отвели в детский сад.
И, как ребенок, он сказал:
— Я знаю, что ты вернешься. Меня не это беспокоит. Я просто не хочу, чтобы ты уезжала, Катерина. Я не хочу, чтобы ты провела лето вдали от меня. Понимаешь?
Она быстро взглянула на него, пораженная особой ноткой в его голосе. Всего несколько часов назад он сказал: «Ты мне нравишься», а теперь уже готов был признать, что не может жить без нее.
Он начал осторожно:
— Катерина, наверное, тебе это покажется странным, — но тут же чертыхнулся, крутанул руль, направив автомобиль в сторону обочины, затормозил, ударившись колесом о край тротуара, а потом повернулся к Катерине всем телом: — Прошу тебя, не уезжай. Останься! Хочешь, поживи у меня. Если тебе нужны деньги, я дам сколько надо. У меня куча денег.
— Я не возьму твои деньги.
— Возьми, мне не жалко. У меня их больше чем достаточно.
— Ради бога, Чиано, что ты говоришь! Ты что, правда, считаешь, мне нужны твои деньги? И как ты собираешься мне платить — за день, проведенный с тобой? Или за час? Ты что, не понимаешь, что девушка не может брать у мужчины деньги? Во что это ее превратит?
— Останься со мной.
— Чиано!
Она отвернулась, яростно дергая за ручку дверцы, и выскочила из машины. Ему потребовалась пара секунд, чтобы открыть водительскую дверцу и самому вылезти из машины. В спешке он забыл захлопнуть ее.
В несколько прыжков сеньор Вальдес настиг Катерину и крепко схватил за руки. Она вырывалась, но так, чтобы дать ему понять, что на самом деле ей не хочется вырваться.
— Останься, Катерина! Пожалуйста. Останься со мной.
— Нет! Не буду! Не хочу превратиться в еще одну шлюху.
— Не надо превращаться в шлюху. Будь моей женой.
— Чиано, на нас смотрят!
— Пусть смотрят! Мне наплевать.
— Я закричу!
— Кричи сколько влезет. Только сначала скажи да».
Она сникла в его руках.
— Нет, Чиано, нет. Я не стану твоей женой.
— Это еще почему? Что за новые глупости? Просто скажи «да»! Все будет хорошо. Я же старик, скоро умру.
— Не говори так!
Он держал ее настолько крепко, что почти приподнимал над землей. Ее тонкая фигура, ее лицо, запах ее волос вдруг напомнили ему Марию и всех женщин и в этом, и в других городах по течению реки, которых он когда-то знал. Он взглянул на свою прекрасную машину с белыми шинами, изуродованными черными следами от наезда на грязный бордюр, с распахнутой дверцей, мимо которой пролетали автобусы, чуть не срывая с петель — надо бы ее захлопнуть! Он вспомнил звяканье льда в высоком бокале, горьковатый вкус сока лайма и грациозных девочек мадам Оттавио, медленно гуляющих по саду, бросающих на него призывные взгляды, сидящих на траве под тенью деревьев, и подумал: «Неужели все это закончится?» И еще он подумал о тощей рыжей кошке, совершающей бесконечный поход через дорогу в бордель, и понял, что очень хочет, чтобы все это действительно закончилось. Он нашел способ разорвать порочный круг своей жизни, и этот способ — Катерина.
 
— Больше не буду. Не буду говорить, если ты выйдешь за меня замуж.
Слезы текли по щекам Катерины. Она сказала:
— Можешь не жениться на мне, Чиано, любимый. Я никуда не уеду. Конечно, я останусь с тобой. Мы можем и дальше встречаться. Я сделаю все, что ты скажешь.
— Тогда выходи за меня. Стань моей женой.
Что было делать бедной девочке? Конечно, она сказала «да». Жить ей оставалось совсем немного.
* * *
Им надо было многое обсудить, но они не могли говорить. Они сразу же упали в постель.
Потом он принес ей шампанское, сел рядом и сказал:
— Тебе придется познакомиться с моей матерью. Катерина застонала и в притворном ужасе закрыла лицо подушкой.
— От судьбы не уйдешь, как ни прячься.
— А тебе придется познакомиться с моей, — сказала она в подушку, но он не услышал, поэтому, когда он силой стащил подушку с ее лица, она повторила: — А тебе придется познакомиться с моей мамой.
— Ну конечно, конечно. Очень скоро. — Но это означало: «Может быть, но не сейчас. А скорее всего никогда. Забудь ты про свою ферму».
— Там на холме стоит смешная маленькая церковь. Надеюсь, в нее поместятся все гости.
Сеньор Вальдес провел холодным ободком бокала по ее голому плечу и сказал:
— Ничего, мы справимся, — что означало: «Нас поженят в соборе при большом стечении народа, и наши руки соединит сам архиепископ, а если ты станешь возражать, моя мать загрызет тебя на месте и съест твою теплую пульсирующую печень, но никогда в жизни она не поедет в горы».
А потом он опять сказал:
— Тебе придется познакомиться с моей матерью, — что на этот раз означало: «Придется нам с тобой пройтись по магазинам и купить тебе нормальную одежду. Хватит одеваться как не знаю кто — ты же не свиней пасешь! В первую очередь необходимо купить настоящие туфли».
— Да, мне придется познакомиться с твоей матерью. Придется пройти экзамен и получить официальное разрешение встречаться с тобой.
— Я представлю тебя, — сказал он, что означало: «Не думаю, что ты сможешь получить официальное разрешение у моей матери. В Загородном клубе любителей игры в поло тебя тоже не одобрят. И скорее всего меня вышибут из университета за связь с тобой, а литературные редакторы всего мира животики надорвут от смеха, когда узнают о моем безумстве, но мне плевать, потому что ты мне нужна, и я женюсь в любом случае».
Катерина сказала:
— Боюсь, что твоя мама устроит мне экзамен на девственность, а я завалю его.
— Ключ к успеху в любом деле — неустанно тренироваться, не покладая… рук, осваивать навыки. Повторение — мать учения.
— Но я должна сказать со всей откровенностью, которую ты, конечно, заслуживаешь, — Катерина сделала глоток шампанского, — что ты не очень-то помогаешь мне в освоении этих важных навыков. И вообще для опытного профессора девственности — при всем моем уважении — твои лекции выглядят неубедительно.