Красный вереск

— Данок закатился, падучая — доложили сзади. — Что там с вами?
Олег не ответил. Не смог — ужас наглухо забил ему рот. Резан предлагал расчленить себя, чтобы пропихнуть дальше по частям. Когда Олег представил себе, как придётся ползти по крови друга… представил, как Краслав будет, спеша, кромсать в темноте камасом… он заскулил сквозь зубы и плотно зажмурился.
  
Жестяной хруст послышался в темноте, и Олег дёрнулся, но сообразил, что это просто вспороли банку трофейных консервов.
— Держи! Да не проливай же!!!
— Попробую… Краславко, толкни… Иииихххх!
— Пошло! Как свет свят, пошло!
Запахло рыбой. Олег ощутил несколько чувствительных пинков по крошну и услышал задыхающийся от радости голос Краслава:
— Вольг, ползи! Ползи, пошло!
Через пару сажен под руку попало что-то липкое и мягкое, но Олег лишь фыркнул в темноте. Это были не кровь или мясо.
Это была рыба в масле.
* * *
Через десять минут они лежали на холодном песчаном берегу. Птичья грохотала у ног, вырываясь из трещины в стене и уносясь дальше, в глубины пещер, к озеру Светлому. И её грохот, наполнявший каменный мешок, не мог заглушить дружного, весёлого смеха семнадцати парней. Остановиться не представлялось возможным — ужас положения, в котором они очутились было, курьёзность выхода из него создали дикую смесь, и, стоило веселью пойти на убыль, как кто-нибудь заново что-то вспоминал, и хохот возобновлялся. Олег припомнил Райкина: «И вылез я оттуда — весь в бычках!» — хотя никто толком ничего не понял, но ржали снова.
Банка консервов принадлежала Йерикке. Его же была и идея с маслом. Когда они вроде бы всё же отсмеялись, Гоймир серьёзно спросил:
— Резан, а вот как — ты вправду думал, что можно ТАК-то?
Он не сказал — как. Но Резан понял. В темноте об этом говорить было легче…
— Шестьнадесят и один, — послышался его голос. — Жить-то очень хочется. Да не всякой жизнью…
— Парни, — послышался голос его брата. — Простите. Коль хотите — на колени стану, одно простите!
— По-тёмному всё одно не увидим, — откликнулся Гоймир. — Но, как светом будем, припомни мне, чтоб я тебе шею намял.
— А то! — радостно завопил Данок, и всё было снова расхохотались, но Олег вдруг с заминкой произнёс:
— Что-то… не так… — и не успел даже прояснить — что. Йерикка вскочил:
— Тихо!!! — крикнул он напряжённо, и все услышали приближающийся шелест. Что-то съезжало по «их» проходу. — В воду, быстрее! Это фугас!
Раздумывать было некогда. Рискуя размазаться о камни, утонуть или перетопить барахло, мальчишки попрыгали в чёрные воды Птичьей. Течение подземной реки подхватило их и унесло куда-то под своды как раз в ту секунду, когда из дыры на берег выпал и глухо разорвался газовый фугас.
…Плыть оказалось не так трудно, как Олегу думалось вначале. Птичья очень быстро успокоилась, и даже снаряжение не мешало очень уж. Вот только дикий холод донимал — Олег переставал чувствовать руки, которыми цеплял воду, как вёслами. Ребята перекликались — не потому, что так было нужно, а просто уж очень жутковато было плыть в сплошной, окружающей со всех сторон черноте. Автомат и крошно давили на спину, стараясь опрокинуть. Холод и борьба с собственным снаряжением оказались так увлекательны, что Олег не понял, когда же их выбросило на дно озера — просто в какой-то момент его вдруг втянуло под воду — и не успел он испугаться, как из чёрного мира вынырнул в зелёно-прозрачный, где вода была со всех сторон. Неподалёку плыл Богдан, лицо его выглядело изумлённым, волосы медленно развевались вокруг головы. Олег испугался, что с грузом не сможет выплыть, сделал несколько энергичных рывков — и понял, что поднимается…
…Наверху их никто не ждал. Очевидно, преследователи были уверены, что горцы всё ещё бродят где-то в глубинах пещер — и не поспешили перекрыть берега озера. Достаточно крутые, они, тем не менее, не смогли задержать ребят, выросших среди скал. Выбравшись на сушу и даже не обсыхая, они отшагали пять вёрст к северу и только там позволили себе разбить стоянку в предгорьях, уже на территории Оленьей Долины, в небольшой ложбинке, поросшей сверху молодым сосняком. Они разожгли под каменным козырьком костёр — позволили себе большой и жаркий — развесили кругом барахло и расселись у огня: греться, сушиться, есть и чистить оружие. Холод занялся «пушками» Гостимира — с условием, что он споёт. Морок под общий хохот предложил даже съесть за Гостимира его порцию — пусть поёт подольше.
Так или иначе, но Гостимир, поев, прислонился спином к камню, нагревшемуся от огня — и, не доставая гуслей из промасленного чехла, запел. Он удивительно пел — словно песня служила ему вторым языком, таким же родным и привычным, как горским диалект… А Олег не увидел уже ничего странного в том, что Гостимир пел знакомое…
 
 
— Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю
 
Я коней своих нагайкою стегаю, погоняю…
 
Что-то воздуху мне мало — ветер пью, туман глотаю, —
 
Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!
 
 
 
Чуть помедленнее кони, чуть помедленней!
 
Вы тугую не слушайте плеть!
 
Но что-то кони мне попались привередливые —
 
Я дожить не успел, мне допеть не успеть…
 
 
 
Я коней напою, я куплет допою —
 
Хоть мгновенье ещё постою на краю…  [29]
 
 
Гостимир действительно пел «под Высоцкого» — в сто раз лучше, чем все, кого из подражателей слышал Олег на Земле. Он придал своему звонкому мальчишескому голосу хрипотцу и странно акцентировал отдельные звуки: «обр-р-рыва, пр-ропастью, кр-раю, па-а са-ама-аму, ч-то-та, па-а-амедлен-н-неё, й-а, ма-га-новенье…» Получалось красиво и бесшабашно-привлекательно, слова завораживали…
 
 
— Сгину я — меня пушинкой ураган сметёт с ладоней,
 
И в санях меня галопом понесут по снегу утром, —
 
Вы на шаг неторопливым перейдите, мои кони,
 
Хоть немного, но продлите путь к последнему приюту!
 
 
 
И мы успели: в гости к Богу не бывает опозданий, —
 
Да что ж там ангелы поют такими злыми голосами?!
 
Или это колокольчик весь зашёлся от рыданий,
 
Или я кричу коням, чтоб не несли так быстро сани?!
 
 
 
Чуть помедленнее, кони…
 
 
…Кончилась песня. Молча, притихшие, расходились спать ребята. Сделав необходимые дела, Олег отыскивал место, куда можно прилечь — и почти случайно заметил на фоне ненастного неба стоящего горца. Солнце на миг пробило тучи, силуэт сделался чёрным, и Олег не смог понять, кто это. Кто смотрит через горы на восток, в сторону Вересковой?
Олег поднялся к стоящему. Он не собирался окликать или беспокоить парня, но узнал Богдана, и коснулся его плеча:
— Ты что?..
Мальчишка, быстро повернулся. В его глазах поблёскивали так и не пролившиеся слёзы.
— Ну? — неохотно спросил он.
— Ветер… простынешь, — глупо ответил Олег. Богдан повёл плечами и снова повернулся туда, где за пеленой непогоды скрывались вечно буранные вершины гор. — Куда ты смотришь? — спросил Олег. Богдан наклонил голову и сказал глухо:
— Дом там. Дом. И мама.
* * *