Красный вереск

Гоймир первым повернул от стен, уже не оборачиваясь — и, подгоняя коня, громко, торжественно запел — песню, как и клятву, подхватили остальные:
 
 
— Хвала тебе, Дажьбог Сварожич,
 
Солнце Пресветлое!
 
И тебе хвала, Перун Сварожич,
 
Гром Небесный!
 
 
 
Хвала племени Сварогову:
 
И вам, навьи-предки,
 
И вам, люди-потомки,
 
И всей Верье славянской —
 
Хвала ныне и ввеки…
 
 
Четы вытягивались походной колонной — уходили дальше и дальше по дороге через торфяники. А те, кто оставался, молча стояли на стенах, до боли в глазах вглядываясь в уходящих, стараясь не потерять фигуру своего, единственного — сына, брата, любимого… Но всё равно наступал момент, когда люди становились неотличимы один от другого… а потом исчезали совсем. И этот момент был горше, чем расставание у родных порогов. И всё-таки песня звучала.
  
 
 
— Славы преданья веками стояли!
 
Славная память славным героям,
 
Павшим за Верью, за веру славянства —
 
Славная память и ввеки, как часом!
 
Труд их и подвиг, вера, преданья.
 
 
 
И нашему братству — одно окреп и защита!
 
Станем же смело, как встарь вставали
 
Предки, нам жизнь охранившие!
 
Станем же смело, не устрашившись
 
Зависти, злобы, ков вражьих!
 
 
 
Бури проходят — одно сияет
 
Щит Дажьбожий, солнце славянства!
 
Братья, знамя наше
 
Пусть разовьётся над нами —
 
Жив дух славянский!
 
 
Мальчишки не оглядывались. Оглядываться нельзя, нельзя показывать своё лицо марам, что летят за уходящим отрядом. Да и жестоко молодое сердце. Воспитанные среди воинов, с мыслями о боях и подвигах, они стремились в долгожданное дело, достойное мужчин — и это было главным. Мало нашлось бы среди них тех, кто мучил себя мыслями о смерти и поражении — почти всем светила над видящимися курганами изрубленных врагов Победа, заслуженная и великая. И не с них ли начнётся дело освобождения всего Мира от поганой власти данванов? Почему не с них?! Это другим не повезло! Нам — повезёт!
Они были бессмертны, эти идущие в бой. И знали: если сильно хотеть, если очень желать — сбудется то, о чём мечтаешь.
Не оглядывался и Олег. Хотя его и тянуло. А вот Бранка смотрела ему вслед то тех пор, пока идущий конный строй не слился в однородную туманную массу. Тогда она закрыла глаза и зашептала еле слышно; так, что стоявший рядом мальчишка, с восторгом смотревший вслед уходившим, расслышал лишь отдельные слова:
 
 
— …по утру на заре стоит конь на дворе.
 
Докуда скакать? Сречу где сыскать?
 
Часом для кого мне коня седлать?
 
 
 
А кому любовь — что глоток воды:
 
Горло промочите, промочить — забыть.
 
А кому любовь — что пожар лесной:
 
Не пройти, не уйти, не унять…
 
 
* * *
Горная война обусловлена рядом правил не менее жёстких, чем спортивное фехтование. Верх берёт тот, кто, оседлав перевалы, заняв тропы, сумеет навязать противнику активную партизанскую войну, заставив его бесконечно воевать со своей тенью. Тот, у кого лучше качество солдат. Превосходство в технике особых преимуществ в горах не даст; перепады местности не позволяют полноценно использовать авиацию, масса естественных укрытий — тяжёлое возимое вооружение. Как когда-то в штыковом бое, войну в горах выигрывает тот, чьи бойцы лучше подготовлены индивидуально, смекалистей и имеют больше решимости и лучшую мотивацию. Эти правила, наверное, являются общими для всех мест Вселенной, где есть горы и война.
Горцы спешили часами, их выносливые лошадки шли ровной рысцой, пронося своих хозяев горными тропами, лесистыми долинами, дорогами, проложенными чужими племенами, мимо водопадов, узкими карнизами над пропастями, через торфяники, похожие на торфяники Вересковой… Люди встречались редко — отсюда уже все ушли воевать на закат. Но возле стен чужих городов отряд щедро снабжали продуктами, позволяя сберечь припасы, подготовленные для долгого хранения. И так же смотрели вслед, как смотрели вслед родичи со стен Рысьего Логова — такие же женщины, старики, дети, девушки, говорившие на том же языке, только в головных повязках других цветов, с вышивками другого вида…
Настал час, когда Гоймир остановил своих и, соскочив наземь, вынул изо рта лошадки мундштук. Молча. Это был знак того, что — приехали. Всё. Остальные тоже начали спешиваться… вот тут-то откуда-то слева появился второй отряд.
— Орлы! — выкрикнул кто-то.
Да! И головные повязки — алые с чёрным силуэтом птицы — говорили о том, что нежданно-негаданно с Рысями повстречались их кровники. А Олег без удивления узнал во главе колонны в вооружённом старым «калашниковым» парне своего соперника-поединщика, внука князя Орлов. Значит, старый князь остался дома? Но не успел Олег это подумать, как увидел и могучую фигуру. Старый Яр Туроверыч, кажется, тоже передал главенство над лишившимся мужчин, как и Рыси, племенем, своему внуку. Но и сам дома не усидел…
В напряжённом молчании оба отряда делали свои дела, поглядывая друг на друга. Искоса, настороженно. И Рыси замерли, повернувшись все в одну сторону, когда молодой князь Орлов, шлёпнув своего конька ладонью по крупу, направился прямиком к Олегу. Тот положил руку на рукоять меча и ждал — спокойно, неподвижно, только сузил глаза.
— Меня зови Вийдан, — неожиданно сказал Орёл, подходя вплотную и показывая обе руки ладонями вверх. Потом добавил: — Станем вместе. Не стать добра, коль промеж собой котора. Я сказал… — потом повернулся к Гоймиру: — И тебе, князь, так говорю. Не по-первой — одно потому, что с ним обиду имел, — он склонил голову в сторону Олега.
— Станем вместе, — кивнул Гоймир. — Добрые слова, благо тебе за, них, Орёл.
…Чета Гоймира остановилась на привал в скалах, неподалёку от чистого ручейка, выбившего себе ложе в граните. Олег оглядывался с тоскливым недоумением. Близость океана Ан-Марья делала эти места сырыми. Серый мир окружал их, непохожий ни на долины юго-восточнее, тёплые и солнечные, ни на Вересковую — прохладную, но тоже пропитанную солнечным светом и ветром. Небо — низкое и мокрое, как разбухшая от влаги губка. Однообразные россыпи камней. Вереск. Какие-то колючие кусты, таких вроде бы нет на Земле. Редкие деревца. Вдали унылой пеленой сеялся из туч, проткнутых горными вершинами, дождь.
— И тут нам воевать придётся, — невольно вздохнул он, принимая от кого-то свою кружку с горячим травяным взваром.
— Выше поднимай — жить, — откликнулся Ревок, тот мальчишка, что купил плейер на ярмарке. Он и сейчас сидел с плейером, прицепленным к громоздкой деревянной кобуре древнего «маузера».
— И помирать тож, — сверкнул улыбкой Твёрд, — коли оченно возжелается.
Морок и Богдан, самые младшие в чете, затеяли возню среди камней, как два шаловливых щенка. Гоймир, расстеливший на этих камнях самодельную карту — старую, как мир, — не глядя, вытянул их ножнами.