Красный вереск

Богдан — он как раз сел — поднялся на ноги. Приложил ладони к бровям, чуточку привстал на цыпочки:
— Лодка озером гребёт, — сообщил он. — Вольг, бинокль возьму?
— Бери, — Олег сел. Он тоже видел лодку. Йерикка свистнул, вокруг зашевелились прочие отдыхающие.
— Мальчишка, гребёт! — раздался звонкий голос Богдана. — Скоро так!
Гребец в самом деле наддавал. Рвал одним веслом, стоя, и разогнал свою посудину так, что выбросился на песок. Это и вправду был мальчишка из прибрежной веси. Он тяжело дышал, рубашка промокла от пота.
  
— Двоих ваших… — глотая слова, обратился он к замершим горцам. — Там… в лесу… недалеко….
— Коршун, — отчётливо сказал в тишине Йерикка.
* * *
Если бы это помогло, Краслав разбил бы себе голову о борт грузовика, в котором их везли к побережью. Но и он, и Ревок лежали на грязном дне неподвижно и молча, лицами вниз. Скрутили их профессионально, рваться было бесполезно, грозить или ругаться — смешно.
В кузове было двое хобайнов. Они сидели у заднего борта, поглядывая на дорогу, то пустынную, то внезапно заполнявшуюся техникой. Ни с пленными, ни друг с другом они не говорили, отчего возникало жуткое ощущение, что конвоиры и не живые вовсе.
Плен — самое страшное, что может случиться с человеком на войне. Плен — это отрицание человеческой личности в ещё большей степени, чем смерть, потому что смерть меньше унижает человека; недаром сказали предки: «Одно лучше смерть на поле, чем жить позором в неволе!» Плен страшен даже у благородного противника, который «за столы-то велит сажать, а сажать-то не слугой, не из милости — а сажать-то велит, как брата родного!»
А если ты в руках у настоящего врага?
Вольг с Богданом попадали в плен. И ребята из других чёт — тоже. Кого-то выручили, как тех же Вольга и Богдана. Но большинство были убиты и замучены.
Плен чаще всего — не свидетельство трусости. Но от этого не легче. А при мысли о том, что ждёт впереди, становилось так тошнотно, что хотелось вцепиться зубами в гладкий пол и грызть его.
Ехали долго. Вечно мучиться нельзя, и мальчишки уснули, а разбудили их лишь когда развязали ноги и приказали встать. Грузовик был неподвижен.
Их вытолкнули на подъездную дорогу, спускавшуюся в прибрежную котловину с практически отвесными стенами — насыпь, по которой вела вниз дорога, была единственным пологим местом.
— Гляди, — Ревок толкнул Краслава локтем в бок. Но тот уже сам увидел сбоку от дороги виселицу, на которой за левую ногу был подвешен голый человек. Как раз когда мальчишек подняли на ноги, по телу висящего волной прошли судороги, и он вытолкнул струю смешанной с ошмётками внутренностей крови в большое болото кровавой грязи под виселицей, поблёскивавшее жирно и маслянисто.
Край котловины обтягивала поблёскивающая нить проволоки, натянутой на высоте человеческого роста — от неё до самой земли стояла мерцающая лиловая стена. Внизу, на дне, друг против друга выстроились шесть бараков — два поменьше, один совсем маленький, три больших. На четырёх вышках по краям котловины — тоже внизу — виднелись прожектора и счетверённые установки.
Грузовик ждали четверо хангаров — в лёгких кожаных доспехах и с винтовками наперевес. Они заученно приветствовали хобайнов, один из которых сказал:
— Кум йар зегн ан Ольвитц йорд Ратта, — и кивнул в сторону бараков. Старший из хангаров, указав стволом туда же, отозвался:
— Энер ава земис, герета. Вир зоу вирдинг.
— Кам зиннен найва най дарга байн! — тон хобайна стал резким, угрожающим. — Тардинг виспер ту бинни айни форвостен! Диз айна стод!
Хангар несколько раз поклонился, скрипя оружейной кожей. Мальчишки переглянулись. Они достаточно хорошо знали язык данванов, чтобы понять — их ведут к какому-то анОльвитцу, который находится в бараках, и конвоировать будут хангары, но хобайн предупредил, что вечером завтра приедут его начальники, и с пленными — добычей хобайнов! — ничего не должно случиться. Уже хорошо. Время — это всегда, спасение… А надежду нельзя терять до последнего мига.
Их провели совсем рядом с виселицей. Ревок отвернулся, а Краслав, всмотревшись в чёрное лицо висящего, шепнул:
— То не наш, — и получил удар прикладом в спину. Горец обернулся, ожёг взглядом того, кто ударил. Хангар завизжал по-своему, замахнулся прикладом, но старший удержал его, сказал, несколько слов, и все кочевники покатались от хохота. Краслав презрительно сплюнул: — Нечисть…
Старший хангар, повернувшись к остальным, ударил пальцами правой руки о ладонь левой, вызвав ещё один взрыв хохота. Ревок, вертевший в это время связанными руками, признал, процедив:
— Умеючи вязали…
…Предки нынешних славян Мира называли данванов «безликими». Название употреблялось и сейчас, хотя давно уже всё знали — у пришельцев с неба есть лица, и вполне обычные. АнОльвитц йорд Ратта ничем не отличался от своих соплеменников — рослый, бледнолицый, с большими зелёными глазами на узком лице с прямым носом, рыжий и слегка веснушчатый. Но это только с первого взгляда. Чем ближе подходили мальчишки с конвоем, тем острее чувствовали: этот человек — сумасшедший. От ясного понимания этого хотелось закричать — так воет собака, когда в доме покойник.
Старший из хангаров заговорил с данваном на своём языке. На анОльвитце не было шлема, но выяснилось — он и понимает и говорит не только по-хангарски, но и по-славянски. Выслушав своего раба, он кивнул, почему-то сожалеюще смерил мальчишек взглядом и заговорил с Ревком:
— Теперь ты понял, что заниматься бандитизмом глупо? Обязательно поймаем. И посадим сюда.
Ревок пожал плечами:
— Так старший брат у меня есть.
— А мы и его посадим и поймаем, — ответил анОльвитц, заложив руки за спину.
— Так и младший брат у меня есть, — спокойно ответил Ревок. АнОльвитц дёрнул углом узкого рта:
— Поймаем и посадим и его.
— Да там-то и я, будет час, сбегу, — улыбнулся Ревок. И чуть не упал — ладонь данвана хлестнула его по лицу, разбив губы. Но удержался на ногах, не закричал и ответил спокойно, только чуть косноязычно: — А теэ-от и беать стаэт неуда.
— В барак, — махнул рукой анОльвитц, повернулся и зашагал прочь…
…В бараке не было пола — просто железный домик, поставленный на почву. Но, когда Краслав попытался копнуть, ямка сразу заполнилась водой.
— Срам Кощеев, — подвёл он итог и уселся в угол, сложив руки на коленях. Ревок какое-то время кружил по камере, исследуя её, потом уселся рядом:
— Как станем?
— А посидим тут, дверь выпнем да и уйдём уходом, — серьёзно ответил Краслав. — По-меж делом — глянь, глазок там.
Действительно, в двери был широкий, с экран телевизора, глазок, позволявший видеть, всё внутри. Как раз когда мальчишки на этот глазок посмотрели, в нём возникла мрачная рожа охранника, обозрела камеру и исчезла. Горцы переглянулись, и Ревок, поняв, что им обоим одновременно вспомнились рассказы Вольга, поднялся:
— А то похохочем…
…Через какое-то время охранник доложил анОльвитцу, что славянские щенки каждый раз, когда он, выполняя долг, заглядывает в камеру, просто умирают со смеху, даже по полу катаются. Так в лагере себя ещё никто не вёл, и анОльвитц поспешил в барак.
Реакция на его появление в глазке выразилась в визге, икоте и судорожных телодвижениях. АнОльвитц в сопровождении двух хангаров ворвался внутрь. Он с удовольствием разорвал бы маленьких негодяев в клочья, но завтра должны были явиться за ними. Кроме того, СЕГОДНЯ вечером намечался небольшой праздник с несколькими командирами ночевавшей неподалёку колонны — и портить себе настроение не хотелось. АнОльвитц убрался — напоследок заглянув в глазок и вызвав ещё один приступ смеха…
…Да, рассказы Вольга не пропали даром. Изнутри глазок был жирно обведён грязным квадратом. Ниже той же грязью было тщательно выписано совместно припомненными буквами латиницы: коротко и убойно: