Красный вереск

…Если честно — Олег плохо помнил, о чём пел Гостимир в тот холодный вечер у костра. Он очень устал — больше остальных, потому что ещё не оправился от короткого плена, поэтому лежал на плаще, перебирал пальцами за пазухой дарёную Бранкой повязку, которую разыскал в разгромленном лагере Йерикка и отдал Олегу — и не слышал слов. Но было ему грустно и в то же время хотелось поскорее в бой, и отзывалась песня тоской по дому и ожиданием чего-то великого и радостного, как Чаша Грааля, которую обязательно обретёт достойнейший… а те, кто не дойдёт, обретут смерть, какой заслуживают воины…
  
…Говорят, когда пел великий Боян, князь-певец — даже Солнце замирало в небе, останавливался Дажьбог послушать земного певца. И даже самые злые и подлые люди не смели творить злых и подлых дел. А всё лучшее, что есть в человеке, выходило наружу, и трус совершал подвиги, скупец давал серебро, не глядя и не требуя возврата, чёрствый сердцем влюблялся и шёл на смерть за любовь… А Кощей-Чернобог в своём дворце зажимал уши, падал без сил и выл от страха.
Так было, когда пел Боян.
Тогда слово могло расколоть скалу и повернуть вспять реку…
…Те времена ушли. Измельчали слова. А люди стали сильнее. Словом не остановить данвана и не сбить его вельбот. Для этого нужно оружие — автоматы и ракеты.
И ещё кое-что.
Смелая душа. Без неё всё остальное — хлам. Даже самая могучая техника — ничто.
А смелую душу по-прежнему будят в человеке простые слова.
Как в те времена, когда пел Боян.
 
 
… — Чего нам бояться на вольном пути?!
 
Смотри, ещё сколько у нас впереди!
 
Подумаешь, дождик, подумаешь — снег…
 
Гроза — на минуту! А Солнце — навек!
 
 
Гостимир пел — и время не замечалось, оно таяло на фоне голоса и звона гуслей…
 
 
… — Чудеса ещё не разгаданы,
 
И не все слова ещё сказаны,
 
И среди зимы оставляем мы
 
Полчаса для весны!..
 
 
И когда уже люди стали засыпать, Гостимир всё пел — для самого себя. Но Олег слушал — слушал, лёжа у костра под плащом и подперев голову рукой…
 
 
…— Но ведь в жизни солдаты мы!
 
И уже на пределах ума
 
Распадаются атомы,
 
Серым пеплом сметая дома!
 
 
 
Как безумные мельницы,
 
Машут войны крылами во мгле…
 
Скоро с сердцем простреленным
 
Припаду я, убитый, к земле…
 
 
 
Крикнув бешеным вороном,
 
Весь дрожа, замолчит пулемёт…
 
И тогда в моём сердце разорванном
 
Голос твой запоёт…
 
 
…Олег уснул под песню. И ему приснилось, что он дома — на Земле, с мамой, отцом, Бранкой и Йериккой сидит на крыльце дедова дома и слушает поющего под гитару Гостимира.
* * *
Утром с горных вершин в обе стороны скатилась волна фёна, который тут называют верховкой — тёплого, упругого ветра, срывавшего вниз лавины и камнепады. На перевалах ветер дул и ревел, как в аэродинамических трубах на заводских испытательных стендах.
Чета зашевелилась только к девяти утра — лязгая зубами и дрожа, выползали мальчишки из-под плащей, раскочегаривали костёр, кипятили чай и, ещё не проснувшись, жевали остатки ужина. Потеплело, и над горами скопились тучи.
— Этим днём горы перевалить надо да и спускаться, — Гоймир засыпал костёр пылью пополам со снегом. — Ближний перевал далеко ли?
— Девять вёрст, — сообщил Одрин. — По вечеру уж треть от спуска одолеем. Так — разом снег не падёт.
Все подняли лица вверх. Тучки выглядели подозрительно — ой, подозрительно!
— Добро, гляди не гляди, а снег не заворожишь, — вздохнул Гоймир. — Пошли…
…Перевал уже затянуло туманом. Гоймир, осторожничая вполне объяснимо, выслал вперёд дозор — и скоро выяснилось, что не зря. Дозорные вернулись бегом.
— Катят! — выдохнул Холод. — Й-ой, много, много!
— Кто-то снега опасался? — спросил в пространство Йерикка.
Гоймир не растерялся ни на миг. Несколькими короткими командами он прояснил ситуацию, и дорога через перевал очистилась — горцы рассыпались по склонам с обеих сторон дороги.
Ждать пришлось недолго. Сначала через перевал проползли несколько раньше Олегом никогда не виденных наземных боевых машин — плоских, широких, ворочавших блоками тонких стволов в угловатых башнях. Олег слышал, как Йерикка рядом ругается по поводу того, что нет взрывчатки, чтобы закрыть перевал.
Следом во всю ширину дороги, по два в ряд, чуть ли не сталкиваясь бортами, пошли крытые грузовики с небольшими кабинами, а вперемешку с ними двигались цистерны — тоже практически такие же, как на Земле.
— Горючка, горючка, то вам не шуточка, — пропел кто-то неподалёку. Горцы подтягивали к себе приготовленные к стрельбе «мухи» — этого лёгкого и простого, как лапоть оружия в чете было немало. По цепи передали излишний приказ Гоймира — сосредоточить огонь на наливниках.
— Излишнее замечание, — не удержался Олег, раскладывая трубу РПГ и пристраивая её на плечо. Колонна втянулась в ущелье полностью.
— Рысь! Рысь! Рысь!..
…Честно говоря, Олег не ожидал, что всё произойдёт так. Он попал в наливник, и тот превратился в огненный клубок.
— Рысь! Рысь!
— Бей, жги!
— Кружи!
Били по наливникам, и те вспыхивали, как пропитанная бензином пакля. Колонна шла неудачно — грузовики с пехотой вперемешку с бензовозами — и теперь волна пламени захлёстывала машины, пожирая выпрыгивавших наружу людей. Пламя со свистом и треском растекалось по дороге, ползло в обочины; грузовики, ревя, выползали на склоны, а навстречу били очереди и летели осколочные гранаты двух «многоразовиков». Колонна попала в ловушку своей спешки, они поверили в безопасность этих мест и беззащитность горцев. Теперь предстояло платить, и платить не тем, к сожалению, кто отдал приказ на движение…
Последние машины «раком» начали убираться прочь. Боевые машины, шедшие авангардом, развернулись, но пробиться сквозь горящее железо и жидкий огонь, смешавшиеся на пути, просто не смогли. Они открыли бешеный огонь по горам — достаточно бессмысленно.
Резан, Данок и Воибор, посланные к выходу из ущелья, хладнокровно дождались, когда две последние машины, спеша, вошли в узость борт о борт — и подожгли обе, закупорив выход. Пытаясь спастись, стрелки лезли на склоны, другие залегли и пытались отстреливаться. Но большинство растерялись совершенно, и горцы выбивали их одного за другим.
Придерживаясь рукой за камни, к Гоймиру подобрался Гостимир. Он тащил за собой трофейную рацию. Мотнул головой в сторону дороги:
— То тебя.
— Меня?! — Гоймир, страшно удивившись, оторвался от ППШ.
— Что смотришь? — спросил Гостимир. — Те-бя!
Гоймир взял гарнитуру, как гранату без чеки. Из чёрных наушников несло руганью, истошными воплями и командами — невыполнимыми и разноречивыми, перемешанными всё с той же руганью.
— А? — не нашёл ничего лучшего Гоймир. Гостимир хрюкнул и помотал растопыренной ладонью у виска. — То кто?
Раздался голос — голос зрелого мужчины, сорванный от ярости:
— Ты командир партизан?!
— Пусть и так, — согласился Гоймир, сделав приятелю недоумевающий знак бровями и губами: — А то кто всё ж?
— Командир колонны Чубатов…
— Й-ой, с поздравкой тебя! — обрадовался Гоймир.