Красный вереск

…— Ты не похож на горца.
— Я горожанин, — коротко ответил Олег, гладя поверх голов допрашивавших.
— Откуда?
— Из Харианы, — вспомнил Олег одну из надписей на дедовом приёмнике. А вспомнив — испытал стремительный, похожий на падение в пропасть, ужас от того, как быстро и страшно для него всё закончилось.
— Имя?
— Олег М… икичев.
— Возраст?
  
— Мне пятнадцать.
— Господи, — покачал головой сухощавый офицер.
— Меня интересует, — заставил себя Олег держать тон, не скатываясь на скулёж, — что случилось с моим младшим товарищем. С Богданом.
— У него свадьба, — ответил офицер, ведший допрос. Седой уставился в стол. — Он сейчас гуляет. Хочешь посмотреть?
— Если с ним… — начал Олег, но офицер крикнул:
— Советую отвечать на вопросы, а не ставить условия? Наши хангары — дикари похуже ваших друзей, они ещё не все отказались от человеческого мяса! Кроме того, они часто путают пол своих пленных!
— Перестаньте, — досадливо оборвал седой.
— Где, Богдан?! — Олег не слышал угроз.
Когда в палатку волоком втащили окровавленного, с бессильно мотавшейся головой горца, Олег смотрел на него одну секунду. Ровно. Потом, молча и молниеносно развернувшись, достал допрашивавшего его офицера панчем с правой в челюсть.
* * *
Низкие серые тучи, тянувшиеся под ударами холодного ветра с севера на юго-запад, к Ан-Марья, распарывали толстые, грязные брюха о верхушки столетних сосен, рвались на длинные лоскуты, проливавшие ледяной дождь. Земля, казалось, кипит — жидкое месиво, в которое она превратилась, вспузыривалось под ударами жёстких ливневых струй. Дождь хлестал почти сутки… а до этого почти сутки лепил мокрый снег, и всё кругом промокло, раскисло и подёрнулось мутной вуалью из дождевой пелены.
Лагерь у южных отрогов Дружинных Шлемов был тих. Хангары, сидя в палатках, покуривали дурь из маленьких трубочек да тянули заунывные песни под аккомпанемент похожих на балалайки кумр. Славяне просто отсыпались.
Полевые орудия, уныло поднявшие зачехлённые хоботы стволов к небу, сгрудились в углу лагеря. Часовой в чёрном от воды плаще медленно месил остроносыми сапогами грязь. Его похожее на глиняную маску лицо под капюшоном было исполнено сонного равнодушия. На плоском штыке, задранном в небо, поблёскивали капли.
Около колёс крайнего орудия, ушедших в грязь до ступиц, застыли в чудовищно неудобных позах раздетые догола мальчишки. Они полусидели на корточках — полустояли на коленях. И, если всмотреться, становилось ясно, что поменять положение им мешают тонкие стальные тросы. Встать в рост не давал один, пропущенный в колесо и стягивавший за спинами руки пленных. А сесть или хотя бы встать на колени препятствовал другой — петлями охватывая шеи, он проходил над стволом. Садистский интерес заключался в том, кто раньше ослабеет и, упав, удавит товарища. В полной мере наслаждаться происходящим мешала погода.
Дождь стекал по телам мальчишек, пего-синим от кровоподтёков и грязи. Но они даже и не дрожали больше, замёрзшие до такой степени, когда ни холод, ни ветер уже не воспринимаются.
Богдан был почти без сознания. Приоткрытые посиневшие губы чудовищно распухли. Распухшими были и ступни мальчишки — грязь вокруг них мешалась с кровью, выступившей из-под ногтей — его били по ногам шомполами. Олег, сохранивший больше сил, нет-нет, да и вытягивался, как мог, вверх, давая Богдану на минуту-полторы встать на колени полностью. Потом трос тянулся — и Богдан совершенно безропотно приподнимался, двигаясь, как во сне.
Богдан мотнул головой — даже не мотнул, перекатил её сплеча на плечо, со свистом втягивая воздух.
— Эй, — позвал Олег, чуть повернув голову. Богдан не отозвался, Олег повторил: — Эй!
— А-а-а?.. — послышался вздох.
— Ты главное глаза не закрывай, слышишь? — обеспокоенно приказал Олег. — Ну, слышишь?! И не молчи ты, говори со мной, усёк?! Говори!
Говорить Богдану не хотелось. Ему хотелось спать, потому что во сне не было тупой боли в ногах. Умом мальчишка понимал, что это желание и есть смерть, но тело почти не повиновалось. Во сне было тепло и тихо…
— Не смей спать, Богдан! — тормошил его Олег. — Шесть умножить на двадцать пять — сколько?!
— Не вяжись… — осветил Богдан. — Я малое время посплю, мне надо… а ты вяжешься, чтоб тебя…
— Так, ругайся на меня! Ну, ещё!
Но Богдан ещё что-то пробормотал и умолк. Олег звал, дёргал трос, ругался, но Богдан больше не отзывался, и Олег понял — всё. Петля начала давить шею — Богдан всё дальше и дальше уходил «за край», как здесь говорили, а с ним уходил и он, Олег.
Олег взглянул в тоскливое серое небо и закрыл глаза…
…Часовой подошёл к пушке, возле которой были привязаны мальчишки. Глаза обоих были закрыты, они ещё дышали, но уже совсем слабо. Спустив штаны, хангар помочился в лицо младшему. Потом присел и погладил его по бедру — оно было холодное и мокрое, как у забытого на дожде трупа, но часовой всё равно ощутил сильное желание…
…Каменная россыпь на склоне холма была так же мокра, как и всё вокруг. И пришлось бы очень долго вглядываться, чтобы понять — многие из валунов вовсе не валуны, а лежащие совершенно неподвижно люди в плащах.
— Часовой около них один, — сказал Йерикка. Гоймир чуть наклонил голову: с бровей и ресниц упали чистые капли:
— Дождь на руку лёг. Надо живой ногой ребят вызволить. Одно жаль — отпускать нечисть!
— Ввосьмером всех не перережем, — Йерикка слизнул капли с губ. — Но ночью мы сюда вернёмся…
…Часовой вгляделся. На какой-то миг ему показалась глупость — что камни на склоне движутся. Нет, конечно, даже в этой земле такого не бывает. Дождь и сбегающие с холмов ручейки смутили его.
Он дошёл до конца, своей тропинки, повернулся и снова вспомнил о мальчиках возле орудия. Их скорченные фигуры синевато-белыми тенями выделялись возле колёс. Младший почти лежал в грязи. Старший, мучительно подавшись вверх, застыл, дождь барабанил по груди и запрокинутому лицу. Мельком подумав об их мясе, часовой решил всё-таки попользоваться младшим, даже если тот издох.
Он уже почти дошёл до пленных, когда что-то заставило его обернуться. Он вдруг почувствовал… нет, не страх. Внезапное и острое, как нож, понимание того, что уже мёртв. Медленно — очень медленно и очень покорно — часовой обернулся.
Он прошёл мимо своей смерти. Славянин с грязным лицом встал прямо из лужи. Сверкнули зубы — он улыбался. Страшное изогнутое лезвие ножа покрывала та же грязь.
— Молчи, — сказал Гоймир по-хангарски. И хангар вспомнил рассказы своего дряхлого прадеда, над которыми он смеялся. О давних временах, когда не было Хозяев. И о жутких славянах-саклавах, духах-буссеу, которые приходят в ночи… приходят в ночи…
— Пощади, — часовой упал на колени в грязь. Сильная рука откинула ему голову. Хангар увидел оскаленные зубы, серые глаза, пряди рыжих волос, прилипшие ко лбу.
Огненная, узкая боль пересекла горло наискосок, лишив возможности вдохнуть… и жить.
Йерикка, держа наготове камас, побежал к орудию. Когда Гоймир и ещё двое ребят подоспели, Йерикка, ругаясь на двух языках, раскручивал узлы троса.
Казнь, которой подверглись попавшие в плен, поразила горцев, не отличавшихся сентиментальным добродушием. Богдан совсем застыл, дыхание его было редким и неглубоким. Олег тихо хрипел, из углов рта текла пена, которую тут же смывал дождь.
Ревок оттолкнул Иерикку, в его руке оказались ножницы из штыка и ножен от него. Двумя точными движениями Ревок перекусил трос. Гоймир перекинул через плечо Богдана. Йерикка, раня пальцы, расширил петлю на шее Олега, тот со свистом втянул воздух и надсадно закашлялся, но в себя не пришёл.
Рослый и сильный, Йерикка легко поднял друга и накинул на него свой плащ, а потом уверенной охотничьей побежкой горцы покинули вражеский лагерь — так же тихо и незаметно, как и появились в нём.