Джони, оу-е! Или назад в СССР (СИ)

— Нет ещё. Жду.
Звякнул звонок.
— Вот и она! — улыбнулся я.
Мать открыла дверь.
— О! Здравствуйте! — поздоровалась Валентина. — Только позвонила и открыли.
— Да только сама с работы зашла, — махнула рукой мать. — Проходи,. Пошли поужинаем. Вон и борщом пахнет. Мой согрел для матери.
— Молодец, твой Женька! Вырос уже! А у меня Олежка дома не кормленный. Пришла домой, а он сидит голодный. Тоже борщ на плиту поставила и к вам.
Она с надеждой посмотрела на меня.
— Получилось что-нибудь починить, Женя?
— Получилось, тётя Валя. Бобинник «Акаи» оживил, сейчас включу.
Я степенно прошёл в комнату и включил «Акаи». Из колонок полилось: «Гляжусь в тебя, как в зеркало, до головокружения, и вижу в нём любовь…»
— Вот, оба канала работают, — покрутил я ручки усилителей. — У меня по одному усилителю на канал. Не собрал пока ещё себе стерео. Руки не доходят.
— А что это за песня? Не слышала такую… Хорошая… Голос…
Она увидела гитару.
— Сам, что ли поёшь? — удивилась она. — Да так чисто… Как на пластинке. Мы записывались на свой магнитофон, да там такой шум от микрофона…
Я промолчал, а Валентина, тут же перескочила на другое.
— Вот тебе твои детали. Посмотри, посчитай. Опись, протокол, как положенно…
Я посмотрел сличил с ведомостью, удивлённо расписался в акте приемапередачи.
— Серьёзно у вас, — вырвалось у меня.
— Торговля, это, во-первых учёт, а во-вторых — контроль. Завтра пришлём румына. Он заберёт «Акаи» на него покупатель уже есть. Да, на всё покупатели есть, — хохотнула она.
— Мне детали нужны, — успел вставить я. Трещала Валентина без умолку. Мать тоже что-то хотела вставить, но не успевала и рта раскрыть.
— Зачем? Какие детали?
— Для двух усилителей. Разобрался я с поломками.
Валентина всплеснула руками.
— Ну, надо же какой умничка. Золото у тебя, Рая, а не сын. Зо-ло-то…
— Ты скажи, Валя, это коробки из магазина?
— Ну, да! Откуда же? — удивилась соседка по дому.
— И ему, — мать ткнула в меня пальцем, — дали «это» починить?
— Ну, да! А в чём дело?
— Да в том, что ему ещё двенадцать лет, Валя. Мальчишка он ещё. Это вас не смущает?
— Ха! Этот мальчишка закупил радиодеталей на триста с лишним рублей и, как говорит его друг, клепает радиоаппаратуру, лучше фирмовой и продаёт её, между прочим. Ты в курсе, что у него такие деньги?
Мать как-то осунулась.
— В курсе, — сказала она, вздохнув. — После этого лета как кто нашептал что… Совсем изменился. И отметки в школе хорошие и так…
— А кто ж его научил паять? — поинтересовалась соседка.
— Говорит, что друг у него есть, что в соседнем доме живёт. Так и тому тринадцать лет всего… На год-то старше… Вот с ним они собрали этот магнитофон. Переделали полностью.
— Знаю я эту «Ноту»! У нас её мало кто берёт. И не звучит она так, даже через хороший усилитель. Мы проверяли. А они переделали, говоришь. По цене он и сотни не стоит, а звучит, как «Акаи». Не хуже нисколько. Уж я-то их наслушалась… Да-а-а… Наши детишки бегут впереди нас… Ещё бы мой таким вырос. Вроде и отец радист на судне, а Олежка совсем не хочет вникать…
— У вас, борщ на плите, тётя Валя, — напомнил я.
Соседка вся дёрнулась и помчалась к входной двери.
— Убегаю-убегаю… Завтра детали «румын» привезёт, — крикнула она уже с лестницы и дверь за ней я закрыл.
Мать прошла на кухню налила тарелку борща.
— Будешь ужинать? — спросила она.
— Я уже поел, мам, — крикнул в ответ. — Я поработаю! Музыкантам обещал.
— Паяй-паяй. Я уже к запаху твоей канифоли привыкла. Даже приятно.
— А у тебя на работе разве не пахнет канифолью?
— Пахнет, конечно. Но там вентиляция.
Она помолчала.
— Никогда не думала, что и ты по нашей линии пойдёшь, — сказала она.
— По чьей это, по вашей? — насторожился я.
— По моей и по отцовской, — не очень громко сказала мать.
Я вышел в прихожую.
— А он кем был, радистом, что-ли?
— И он был радистом и я. Когда служили.
Я раскрыл рот.
— Ты служила в армии?
— Во флоте, сынок, во флоте.
Мать медленно жевала хлеб, набирала в ложку борщ и аккуратно касалась её губами. Она ела очень аккуратно.
 
— На флот ведь женщин не берут, — с улыбкой сказал я.
— Это на корабли женщин не берут, а на берегу радиотелеграфисток много.
— Понятно. Значит и отец служил на берегу.
— Он был нашим начальником, влюбился в меня и мы поженились. Мы тогда жили в посёлке Бухта «Ольга».
Я не спрашивал её про отца, так как мне, откровенно говоря, было не особо интересно. У меня так и не включился механизм «родства». Мать же восприняла отсутствие вопросов как-то по-своему и лишь улыбнулась своим мыслям. Сама она рассказ об отце на этом прервала. Я, почему-то, кивнул и вернулся к работе. Сейчас я паял программатор сэмплов, который позволит мне кодировать электрические импульсы в звук формата миди.
* * *
Упросив мать написать записку, что занятия мной попущены по причине плохого самочувствия, я отправился в школу с чистой совестью. Сегодня первым уроком был английский, по которому англичанка мне уже выставила полугодовую отметку, а вторым уроком — физкультура, где физрук вручил мне и ещё восьми ученикам значки ГТО разной степени «достоинства». Мне выдали «золотой», как и Наташке Терновой. Остальным «серебряные» и «бронзовые».
Сегодня было двадцать второе декабря — суббота. До каникул и до школьного Новогоднего танцевального вечера-отдыха оставалась неделя. Мне почему-то казалось, что всё ещё наладится и за мной ребята придут. Не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра. Не думаю, что они перестанут репетировать мои песни. И пусть репетируют. Мне репетировать не надо. Хоть сейчас сыграю любую партию.
— И за что зацепился извращённый разум партработника? — размышлял я. — За «Лилипутика»? Там, конечно, любой криминал можно напридумывать. Что за «лилипутик-лилигном»? Что за леденец он сосёт? У кого? Почему это — «Лилипутчая работа»? Почему «лилипутику» конец? Вопросов к этой песне может возникнуть много. А еще, какие песни показались подрывными брату Виктора Попова? Вопрос вопросов…
На третьем уроке мы писали полугодовую контрольную работу по математике, к которой готовились всю неделю. Вроде написал… На четвёртом — писали диктант по русскому языку. Перед уроком Людмила Фёдоровна со словами: «потом обсудим», вернула мне тетрадь с «моими» стихами. Я равнодушно пожал плечами.
Честно говоря, я параноидально не исключал того, что отсечь меня от школьного ансамбля могла и русыня, попросив Попова сказать, то, что он сказал. Могла-могла… Та ещё интриганка, как я её ощущал… Чётко видно, как она стремится стать директором школы. Ну или, по крайней мере — хозяйкой. Завуч, — это же — «заведующая учебной части», как я понимаю. Так и занимайся учебнымпроцессом, то есть учителями. Нет, она лезла в «разборки» и с учителями, и с учениками. Заместителем директора по воспитательной работе у нас была зоолого-биологичка Наталья Сергеевна. Но та была маленькой тихой милейшей женщиной, ведшей себя с учениками, словно родная мать.
Ну, да и ладно! Так я рассуждал, мучая себя созданными мной страшилками, когда писал диктант, и даже сделал две грамматические ошибки, которые вовремя заметил и, зачеркнув, исправил. Всё равно пятёрки от «Людочки», как называли «завуча-русыню» ученики, мне не видать. Да и бог с ним с этим пятаком, хотя я его заслужил честным и упорным трудом.
— Так, проверяем работы и сидим тихо, ждём звонка! По звонку я собираю работы, вы встаёте и уходите. Кто работу не сдал. Сидит на месте. Всем всё ясно?
— Ясно, — прогудел класс.
Проверив работу, нашёл ещё одну ошибку. Вот же ж… Проверил ещё раз. Последнюю ошибку исправил обратно. Блять, скорее бы звонок!
Звонок. Людмила Фёдоровна собирает тетради, подходит ко мне и говорит:
— А ты, Дряхлов, останься после урока. У вас же четыре урока?