Джони, оу-е! Или назад в СССР (СИ)

— Э-э-э… Это, Дряхлов не тема нашего урока…
— Но вы ведь сами сказали…
— У Толстова, между прочим, была такая вера в бога, что церковь наложила на него «анафему», то есть отлучила его. Поэтому, считалось, что он не верил в Бога.
— Понятно… А Достоевский? Он во с=всех своих произведениях поднимает тему веры. Он везде спрашивает: «А ты веришь в бога?». Устами своих героев, конечно, спрашивает.
Людмила Фёдоровна удивлённо воззрилась на меня, вскинув брови чуть ли ни до линии роста волос.
— Ты, Женя, молодец, конечно, что так глубоко погружаешься в смысл произведений, но не рано ли тебе думать о боге и о религии вообще.
— Как сказал один умный человек: «О боге никогда не рано думать, главное — не опоздать».
— И кто этот «умный человек»? — с ухмылкой спросила она.
— Карл Маркс, Людмила Фёдоровна.
Завуч вздохнула.
— Ладно, Дряхлов, доставай свою гитару. Послушаем его, ребята?
Ребята, особенно мальчишки, заорали: «Да!».
* * *
[1] Ибуки — техника дыхания в каратэ, позволяющая поддерживать необходимое питание кислородом организм спортсмена в напряжённой обстановке.
[2] Киа — крик на выдохе и напряжении нижней части пресса, предназначенный для концентрации силы в животе.
  
Глава 23
 
Не знала классиков Людмила Фёдоровна, а так бы удивилась, что атеист Маркс мог такое сказать. И снова подставилась бы под мой удар. Так говорил Маркс, будучи выпускником университета. Потом его мировоззрение поменялось кардинально.
— Ну, смотрите, я вас предупредил, — произнёс я с улыбкой и начал гитарный перебор: 'Та-тара-та-тара, татара-тата, татара-татара-тата…[1]
— С причала рыбачил Апостол Андрей, а Спаситель ходил по воде, — запел я, продолжая перебор струн.
Когда я закончил петь, повисла тишина, но через несколько секунд прозвенел звонок.
— Вот, — сказал я. — Такая вот легенда.
Класс молчал, Людмила Фёдоровна уже пришла в себя после первого куплета и припева спокойно дослушала песню, хотя явно порывалась прервать религиозную вакханалию, но что-то её останавливало. Наверное — любопытство.
— Да-а-а, — сказала Людмила Фёдоровна. — Сказать, что ты меня удивил, Евгений Дряхлов, не сказать ничего. Поразил ты меня прямо в сердце, Дряхлов.
— Вам не понравилось? — «наивно» хлопая ресницами, спросил я.
— Кхэ-кхэ… Стихи неплохие но содержание… Неужели у тебя нет других стихов и песен?
— Есть, но это самая красивая из них.
— Но смысл? В твоей песне религиозный смысл. Это пропаганда христианства.
Голос у завуча был совершенно стеклянным. В классе висела тишина.
— Христос был простым человеком, но его мифоло… гизировали, его последователи, — произнёс я, мысленно прося у Христа прощения.
— Но ведь ты поёшь про распятие.
— Это была такая казнь, очень распространённая и в древние, и в средние века. Нам про это на уроке истории рассказывали.
— Ладно, Женя, мы ещё обсудим твое творчество. — слова Людмилы Фёдоровны прозвучали зловеще-угрожающе. — А пока расходитесь. Урок окончен.
Я вложил гитару в чехол, взял ранец, и, делая обиженное лицо, вышел из класса, чуть задержавшись. Выйдя, наткнулся на сплошную и плотную толпу одноклассников, вдруг заоравших что-то сумасшедшими голосами. Разобрать, что они орали, не было возможности, мне даже показалось, что, они меня побьют, и я спрятался за гитарой.
Потом я сделал страшную рожу и прижав палец к губам, глазами показал на дверь класса русского языка и литературы. Ор постепенно стих. Я крадучись на носочках отошёл от двери и за мной точно так же, лыбясь во все лица, отошли мальчишки и девчонки. Потом Рошкаль треснул меня по спине портфелем и мы, смеясь и галдя, побежали на урок физики.
— Ну, ты, бля, выдал, Джон, — кривясь и щурясь от дыма, когда я встретил его на большой перемене, стоящим за углом школы, где мы в сентябре дрались с ним и с Кеповым. Я возвращался из дома, куда относил гитару.
— И нахрена ты это сделал? — спросил Кепов.
— Скучно жить, — ухмыльнувшись, сказал я и чуть поморщился от дыма. — Да и умные они все такие, что спасу нет.
 
— Это точно, — кивнул Рошкаль.
Кепов неопределённо хмыкнул.
— Ты, это, Джон, — начал Рошкаль. — Я бы хотел с тобой ещё подраться. Матч реванш… Не верю я, что ты меня снова побьёшь. Повезло тебе тогда, что я не попал.
— Конечно мне повезло, что я успел увернуться. Не увидел бы твой кулак, и кранты мне. Так уж заведено. У кого большая масса и намного сильнее удар, у того, считай, победа в кармане. И да, скорее всего, ты меня победишь. Но не факт. У меня арсенал больше. Я же тебе, когда мы в школе дрались, мог и пальцы сломать. Правильно?
Рошкаль скривился и посмотрел на свои держащие сигарету «сосиски».
— Потому, не факт, не факт.
— А давай подерёмся? — спросил он.
— Сейчас что ли? — удивился я.
— Да, не-е-е… После школы.
— Понимаешь, Жень. Сейчас у нас на носу новый год и праздничный вечер, а на вечере я должен играть и петь и до него осталось меньше двух недель. А если я себе что-нибудь сломаю, то не смогу играть на гитаре. Да и синяки не успеют пройти. Давай после каникул?
Всё это я сказал таким спокойным и деловым тоном, что Рошкаль хмыкнул и разулыбался.
— Не ссыш, бродяга. Молодец.
Он затянулся сигаретой, а я выбросил ногу вверх и подбил её. Сигарета вылетела из пальцев одноклассника, а он отпрянул назад.
— Бля! Ни хрена ты… Это, как это ты⁈
Кепов едва не проглотил свою сигарету, которую держал в губах, обжёгся и, матерясь, выплюнул.
— Ху*себе! — ошарашено произнёс он.
— Е*ануться! Ты видел? — спросил Рошкаль Кепова.
— Ё*тыть! Я чуть сигарету свою не съел.
Я стоял, словно ничего не произошло. Отработать удар, зная как его правильно делать, очень легко. Тренируясь, я словно восстанавливал свои навыки после некоторого перерыва. Тело, если медленно делать движения, слушалось и выполняло то, что требовалось, а скорость нарабатывалась количеством занятий и разработкой степеней свободы тела, то есть — растяжкой.
— Ни хрена себе! А ну ка ещё!
Рошкаль вытащил из пачки сигарету и вытянул вперёд руку. Я примерился и выстрелил ногой ударом «маваси гери». Носок ботинка выбил «родопину».
— Бля-я-я…
— Ха-ха! А на этом месте мог бы быть ты, — пошутил Кепов фразой из «Бриллиантовой руки». Он вообще-то имел неплохое чувство юмора, и оказывается неплохо рисовал.
— Да-а-а, если так в жбан залепить, то мало не покажется, — задумчиво пробормотал Рошкаль и добавил: — Сука, а пожалуй он прав.
Я понял, что это он про меня и откровенно заржал.
— Пошли, урок скоро. Хватит вам здоровье гробить.
Кое-как дождавшись конца уроков, не уютно чувствуя себя под заинтересованными взглядами одноклассников (я чувствовал себя «Сыроежкиным» из детского кинофильма про «Электроника»), я отправился домой. Надо было наложить на некоторые записи партии других инструментов.
Используя четыре дорожки магнитофона я и писал сразу на четыре, переключая их по очереди в режим воспроизведения и накладывая новый звук на пустое место. То есть, запись на моей плёнке была «плоской», но четырёхканальной.
В «Темпл оф зе кинг» я всё-таки добавил немного органа, бас и вторую гитару. Так же аранжировал и другие песни. Всего сегодня удалось доработать пятнадцать песен. Дома в своём будущем-прошлом я развлекал себя игрой на разных инструментах и записью как оригинального воспроизведения, так и «кавер-версий» любимых мной песен и композиций. Рисование и музыка не отнимали столько энергии, как спорт и остались единственным моим развлечением в старости. В творчестве нет предела совершенству.
Поэтому здесь я лишь «натягивал новое тело» на ментальную матрицу и надо сказать, тело постепенно принимало желаемую форму. Очень медленно, но оно развивалось, заполняла, так сказать, вода сосуд, втекая в него тонкой струйкой. Кстати сказать, акварелью так и не занялся, не получив понимание у учителя рисования. Она, конечно, забрала мои рисунки на районную выставку, но и только. А заниматься дома, у меня просто не было времени да и честно сказать, пока не хотелось. Не хватало состояния «дзэн», утраченного мной во время перехода из взрослого состояния в детское.