Джони, оу-е! Или назад в СССР (СИ)

Прослушав «лекцию» о новых тенденциях в развитии радио-строения, Громов на недели две отстал от меня, а потом пригласил к себе домой, что случилось впервые, и продемонстрировал разработанную им самим и собранную схему сороковаттного усилителя мощности. Его мы прослушали через мой, уже собранный мной тогда, комбик. Это случилось в конце октября.
Усилитель мне понравился, и я подкинул Громову идею о переделке магнитофона-приставки «Нота-303» в нормальный стерео магнитофон с двумя моими предусилителями, дающими двадцативаттным выходом. На вопрос: «почему 'Нота 303»?«, я сообщил ему, что у этой Ноты самый лучший лентопротяжный механизм с очень низкой 'детонацией».
Громов подумал-подумал и, поверив мне, принялся за работу. Я купил «Ноту-303» и отдал Громову. Присоветовав переделать трансформатор, установить стабилизатор, и немного субсидировав проект, я от Громова отстал. И вот недели, как три назад он приволок мне домой «Ноту-303» и удивил уже меня. О том, что «Ноты-303» переделывали радио-умельцы, я где-то в своё время читал, но сам этим не занимался. Зачем мне «Нота-303» в две тысячи двадцатом году?
И здесь я вспомнил про «Ноту» только потому, что она новая стоила девяносто пять рублей, а с рук не кондиционную, попадались и такие, не смотря на то, что её стали выпускать только с того года, можно было купить и дешевле. Ведь нам был нужен только лентопротяжный механизм. Радиодеталей у меня, благодаря общению с Евгением Семёнычем, было дофига и разных.
Эти радиодетали я знал плохо и потратил бы на магнитофон с доводкой кучу времени, которого у меня было в обрез. А так я, считай, задарил тринадцатилетнему мальчишке магнитофон и дал проявить себя, снабдив деньгами, нужными деталями и пищей для творчества. Магнитофон у него получился отличный, и я купил себе ещё один магнитофон «Нота-303», снова снабдил Громова комплектом радиодеталей и кое-какими мыслями по модернизации уже опробованных усилителей.
Сейчас у меня уже был готовый, вполне себе рабочий, магнитофон, который я уже опробовал на запись, и бобина с записанными на плёнке «моими» песнями. Я осознавал риск того, что если я принесу завтра на репетицию запись новых песен, и, не дай бог, оставлю её Попову, она разойдётся, как песни Высоцкого. Особенно русские, коих обществу не хватало. Но запись через те микрофоны, что у меня были, хоть и модернизированные, получалась не очень. И что делать? Вот я и не мог уснуть, решая сакраментальную задачу: «быть или не быть».
* * *
[1]  https://www.youtube.com/watch?v=Rfirxs_NUcE
[2]  https://www.youtube.com/watch?v=B7nKzCRL_oo
[3]  https://www.youtube.com/watch?v=PfAWReBmxEs
[4]  https://www.youtube.com/watch?v=OaqPQMJTqCM
[5] Дрова — барабанные палочки (сленг)
  
Глава 22
 
Что греха таить, я готовил себе репертуар всё это время и записывал песни для того, чтобы показать музыкантам, с которыми буду играть. А то, что я буду играть, это я знал наверняка. А чем ещё мне заниматься кроме спорта? Где выплёскивать творческий потенциал?
Музыку я любил с детства. Профессионального музыкального образования не получил, но гитару и некоторые другие музыкальные инструменты освоил неплохо благодаря друзьям профессионалам. Которые, кстати сказать, и в зрелом возрасте не оставили музыкальную деятельность, зарабатывая средства выступлениями в ресторанах, предпочитающих «живую музыку». Остались и такие динозавры в двадцатых годах третьего тысячелетия.
Именно у своих друзей-музыкантов я научился не только петь и музицировать, но и некоторым бытовым хитростям. Например, один вокалист показал, как он звукоизолировал свою комнату обклеив её картонными ячейками из-под яиц. Так сделал и я в своей кладовке, узнав, что эта комната «моей» останется ещё долго.
 
Я всё-таки нашёл время и, примерно через месяц, после того, как Сашка ушёл из дома, сходил в политехнический институт, где по идее, должен был учиться брат, и узнал в деканате, что он, действительно взял академический отпуск. Мой возраст позволил мне представить дело так, будто меня послала мать, чтобы узнать, почему брат не приходит домой. Попавшаяся мне под руку преподаватель посетовала, что, дескать: пошли вот такие сыновья…«, и посмотрев по спискам, удивлённо сообщила мне 'печальную новость».
Для меня новость не была печальной. Я понял, что Сашка, живой и где-то прячется, а если ещё не заявился домой, то прячется далеко. Поэтому, ничего не говоря матери, я смело приступил к реконструкции своего жилища.
Вытащив из ниши диван с помощью сырых картофелин, подложенных под его ножки, я установил диван у стены рядом с письменным столом и сделал из ниши комнату-студию. Кроме яичных ячеек на стену сначала была наклеен противопожарный пенопласт трёхсантиметровой толщины, взятый мной на территории судоремонтного завода, куда у Семёныча тоже имелся доступ.
Это был пенопласт, добытый из демонтированных переборок, предназначенных на вывоз и утилизацию путем закапывания его на «гарнастаевской» свалке. Мне его просто, по просьбе Семёныча, доставили к самому подъезду дома по дороге на эту свалку. Так что мы с Семёнычем ничего криминального не совершили. Свалка в СССР — наше всё.
Из того же пенопласта я сделал отсутствуюшую стену, прикрепив к вертикальным рейкам, полученным у трудовика. Когда тот узнал, что я сам провожу перестройку в своей комнате, он ещё больше проникся ко мне уважением и даже нарезал рейку по нужному мне размеру.
Дверь я сделал из того же пенопласта, установив его в деревянную раму. Всё это я снаружи заштукатурил и побелил так, что даже дверь особо не выделялась на фоне стены, так как вместо ручки у неё висела верёвка. Это чтобы случайно не удариться.
Короче, в этой комнате я мог без опасения быть услышанным, развивал свой молодой голос. Я знал нужные мне техники, так как специально занимался с преподавателями вокала. В той жизни у меня с детства был неплохой слухи голос. Я пел в хоре и у себя дома, заперевшись в туалете. Все мои родственники очень хорошо пели, по обеим линиям родства. Хорошо пели отец и мать, дяди и тёти, бабушки и дедушки. А в семидесятые годы и раньше народ веселить было не кому и народ развлекал себя сам. Вот я и перенял многое из окружающего меня мира.
С Женькой была совершенно другая история. В деревне, естественно родичи пели, а ни мать, ни он сам пением не увлекались. Поэтому я со страхом начал проверку своего голоса, выполняя на тренировках дыхание «ибуки[1]», сопряжённое с выдохом с помощью диафрагмы. Я помнил, как удивились профессиональные музыканты, когда услышали, а главное, увидели, как я пою. Диафрагменному пению, как оказалось, специально учат в консерваториях. А у меня оно получалось, потому что я хорошо кричал «киа[2]». Я продолжал свои ежеутренние песнопения, больше похожие на кошачий мяв и после того, как построил себе «отдельный кабинет» в отдельном кабинете. Кашу маслом не испортишь — думал я и был абсолютно прав. Мой прогресс проявился, когда я смог записать своё пение на собранный Громовым магнитофон.
Если «Ян Гилан» в моём исполнении на танцах в Большом вызывал у клавишника рвотный эффект, то теперешний «Гилан» уже более менее походил на настоящего «Гилана». Мальчишеский тембр я поджимал диафрагмой и компрессией горло, и получалось брать и, главное — держать без колебания, очень высокие «гилоновские» ноты. Ещё большая компрессия голосовых связок приближала мой голос к голосу Дио.
Только несколько раз записав и прослушав себя, я, будучи полностью уверенным в своём вокальном соответствии, решился продемонстрировать себя одноклассникам и школьным музыкантам. Иначе позору бы было не избежать и меня обзывали бы до конца моего обучения в этой школе каким-нибудь «козлом» или, не дай бог, «петухом».