ПВТ. Лут (СИ)

К гробнице-грибнице, к кругу саркофагов, к одной из пустующих лож.
Он не чувствовал ничего особенного, только монотонный гул, накатывающий и откатывающий. Эуфония хотел убить их. Его, Ивановых.
Юга. 
Второй мотнул головой.
Уперся ладонями в крышку гроба и встретился глазами с Третьим. Тот молчал, обычно смуглая его кожа казалась маской из пепла.
— Убери руки, — тяжко прорычал Выпь, — отойди!
— Выпь...
— Отойди!
Толкнул крышку, едва не свалив ее на ноги Третьему. Нагнулся, в одно плечо подхватил долговязого Эуфонию и перевалил через высокий борт короба корабеллы. Тот лег неудачно, боком, и Выпь подтолкнул его грубо, точно неживое, будто кусок мяса.
Потянул обратно крышку — так, что на лбу и руках вздулись жилы.
Крышка тихо клацнула. Открыть ларец изнутри было невозможно.
— Пошли отсюда. Корабеллы перетащим и — все.
— А не слишком ли круто, а, пастух?
— Нет, — ответил Выпь. Желваки и посветлевшие глаза сказали больше. — Он хотел убить тебя. И убил бы. Поэтому — нет.
Юга обернулся последний раз, задержал взгляд на запертом в хрустальном ларце существе.
— Выпь...
Второй больно стиснул его локоть, притянул к себе. Заглянул в глаза — сверху вниз, свободной рукой удерживая обагренную дикту.
— Манучер. Так он сказал. Меня зовут Манучер.
Всадник полудня. 
— Выпь, — упрямо повторил Юга, вглядываясь в светлые от злости глаза.
Он впервые видел Выпь таким. Не знал, что он способен вот так поступить с живым существом. Не знал, что думать, что говорить.
Одно помнил твердо — нельзя отворачиваться. Выпь потерял равновесие, и его делом было подставить плечо.
Второй медленно выдохнул. Ссутулился, злой огонь в глазах пригас.
— Прости, — сказал, отпуская руку Третьего, — нам надо уйти отсюда.
— А как же Рыба?
— Мне она не к чему. Пусть остается с истинным хозяином.
  
Глава 16
 
16.
Корабеллы перетащили на Еремию, дружно и не особо бережно, будто бревна на субботнике. Спешили, стараясь быстрее управиться и покинуть чрево Рыбы.
Дятел все нудел, что Второй редкостный мудак и зря упаковал старшего в гроб, иначе можно было бы прихватить Рыбу с собой, а это небывалый куш... Раздраженный Волоха цыкнул ему заткнуться. Уходили очень быстро, оставляя позади Рыбу и ее владельца.
Выпь ни разу не обернулся, лишь крепче сжимал прихваченную дикту. Чистую, без единого надреза и без единого кольца.
Медяна нерешительно вилась подле, не смела подступиться и злилась на себя за эту бабскую робость. Волоха в ее сторону не смотрел, Дятел помалкивал, а длиннокосый тьманник как сел подле флага, так и остался там, будто спиной прилип. Левую скулу Волоха присобрал ему скобами, но Медяна привыкла, что синяки и раны с Третьего сбегают, словно с гуся вода.
Решившись, девушка со вздохом отправилась за Вторым.
Тот хмуро сидел на краешке неразобранной койки, зажав худыми коленями дикту. Смотрел в пространство.
— Эй?
Выпь будто не услышал. Остановившийся взгляд его тревожил Медяну не на шутку.
— Эй, на палубе!
Выпь дернул плечом.
— Медяна?
— Она самая, друг, — девушка подсела близко.
Без шейных колец глядеть было даже непривычно. Рыжая осторожно тронула голую шею, и Выпь отшатнулся.
— Да ты чего?!
Выпь сгорбился, уткнул локти в колени, ладонями обхватил затылок.
— Понимаешь, я не могу его оставить, — сказал шершавым голосом, — не могу, не хочу, но должен.
Медяна пытливо заглянула ему в лицо. Отросшие волосы падали на загорелый лоб, почти скрывали глаза. Давно пора было привести в порядок эту гриву, но у Медяны все руки не доходили, а самому пастуху было плевать.
— Послушай, — Медяна осторожно отвела пряди от лица, мягко развернула к себе, — что произошло там на самом деле?
— Я был в Зале Летописей. И я должен уйти.
— Ну, так и скажи.
— Он поверит, думаешь? Нет, не простит, не поймет. Я искал его, нашел и бросаю. Я так не хочу... Я так боюсь ему повредить.
 
Медяна покачала головой. Определенно было что-то нездоровое в этой взаимоповязанности.
Больное и грустное.
— Послушай, — она положила ладонь на жесткое бедро, — тебе не обязательно действовать наобум. Куда спеш...
— Нет, — отрывисто бросил Выпь.
Вскочил, сбрасывая ее руку, едва ли вообще осознав прикосновение.
Заходил по тесной каюте. Длинный, сутуловатый, с широкими плечами и лохматой головой, он походил на большого зверя в тесной клетке.
— Понимаешь, слова, слова важны. Имена. Есть имена и Имена. Если отобрать Имя, то живое сделается мертвым. Если дать Имя — мертвое обернется живым.
Медяна поджала ноги. А может, он рехнулся? Все они рехнулись на этой корабелле, пожирательнице трупов, все сумасшедшие, начиная зеленоглазым русым и кончая самой Медяной. Каждый бьется в стеклянном коконе собственного Лута, а пытаясь пробиться к другому, получает осколками по глазам.
Девушка вскочила, налетела на Выпь останавливая его безостановочное движение. Решительно закинула руки на шею и властно поцеловала.
Он не отстранился. Сначала застыл, потом отозвался на поцелуй, сильные руки скользнули вдоль спины Медяны, огладили и сжали ягодицы. Она вздрогнула от легкого, но жадного укуса, слегка отклонилась, рассматривая близкое лицо Второго. Запавшие глаза горели медным золотом.
— Тебе надо отдохнуть, — прошептала рыжая, осторожно, самым кончиком языка касаясь жестких, обветренных губ Второго. — Выспаться. Потом все решишь.
— Ага, — отозвался Выпь.
Подтолкнул к узкой койке, сдернул покрывало. Заломил девушке руки, опрокинул на простыни и навалился сверху.
***
В ту ночь она уснула быстро и спала крепко, словно в колыбели. Корабелла мягко качала ее, убаюкивала. Она смутно почувствовала, как Выпь поднялся и ушел от нее.
Значит, принял решение.
Хлопнула дверь, и Медяна привольно вытянулась на койке, чтобы тут же уснуть.
***
Волоха после всего как упал, так и отрубился. Очнулся в глухую пору, в пору Трех Быков, от легкой тяжести на груди.
Приоткрыл глаза. Еремия не двигалась. Молчала и висела на месте. Такое вот не-движение в Луте требовало больше сил и сноровки, чем самый полный ход. Она не говорила ему о вынужденной остановке, и он сам об этом не просил. Так...
Почему же...
Юга сидел на нем, как кошмар, и скалился. Узкие ладони его плотно прижимались к груди Волохи, словно брали в сачок сердце. Волосы уходили в потолок, никли к корабелле.
Теперь кукла танцевала кукловода. Как давно?
— Утречко, капитан-капитан.
— Ере...
Третий впился ему в рот. Выдохнул, вытянул поцелуй, оторвался, запрокидываясь, и Волоха неожиданно ярко увидел, как по гладкому горлу прошла судорога — будто Третий заглотнул змею. Юга конвульсивно дернулся, соскочил с капитана, и через миг его уже не было в каюте, только хлопнула дверь.
Волоха, спотыкаясь в темноте, выбрался на палубу в чем был — штанах и майке.
Бил ветер, гулял ветер, одна из шлюпок коромысла стояла торчком, готовая к отплытию. В вихрях вспыхивали глаза далеких Хомов. Еремия висела, застыв стрекозой в капле смолы, а кроме них троих никого больше на палубе не было.
Еремия слушалась Третьего.
— Не злитесь, капитан! — Юга улыбался, лицо его во вспышках белого казалось чужим, глаза втягивали, точно полыньи. — Но Второй, Третий и истинные под одной арфой — слишком жирный кусок, вы подавитесь. Медянку с оларом мы вам оставляем, будет у вас своя кошка на корабелле.
— С нами вы в большей безопасности, чем без нас!
— Ошибка, капитан.
Волоха прижался спиной к теплому флагу. Удержать? Бред. Еремия его не слышала и не видела, опоенная властью Третьего. Или Второго?
— Мы еще увидимся. И скоро.
— Не сомневайтесь. Целуйте за меня проклятого цыгана, — Юга послал ему воздушный поцелуй, ужаливший губы точно пчела.