ПВТ. Лут (СИ)

Дятел хмыкнул. Волоха скосил зеленый глаз на цыгана.
— Что?
— Да все смотрю, как ты промежду двух огней бьешься. Между Лесом и Лутом.
— Пустой разговор, — Волоха отвернулся.
— Думаешь от Лутовой ревности корабеллами откупиться? — Дятел оскалился всей пастью. — Он тебя не выпустит, и знаешь почему?
— И почему же? — русый развернулся с рычанием.
Стимуляторы всегда на него так действовали, обычно спокойный Волоха вмиг перекидывался в рысь.
— Потому что куда бы ты ни пошел, в себе его всюду носить будешь. Вот здесь, — ткнул русого в грудь, — и вот здесь.
И щелкнул по лбу.
Волоха в миг завернул тому локоть, ткнул лбом в переборку. Зашипел, оголив клыки:
— Руки не распускай, цыганва! Сам решу, куда идти и что делать.
Старпом проговорил со смешком:
— Бесишься, гаджо. Пеной плюешься, потому что я прав. Скажешь, нет?
Волоха молчал. На загривке, мнилось, шерсть дыбом встала. Никто не умел вывести его из себя, никто, кроме хитроглазого цыгана. Дятел знал его слишком хорошо, иногда — лучше, чем самого себя. Врать ему было бессмысленно, все равно разгадает.
Горан.
Никто из них об это не просил; хоть и росли вместе, и прошли через многое рука об руку, про горан до поры и слыхом не слыхивали. Случилось, как природы явление, повязало крепче парных армлетов. Дятел думал, им еще повезло. Его гораном был тот, за кого он убить мог, умереть готов был, а не вовсе чужой человек. Горан полнее раскрывал себя в сражении, когда — плечо к плечу — валентность оружия суммировалась, возрастая многократно; и в быту, послесловии, когда — в сплетении — быстрее раны затворялись, скорее силы возвращались.
Волоха отпустил старпома. Отошел к иллюминатору, успокаиваясь взглядом на Луте.
Цыган смотрел ему в затылок, не улыбаясь, мял ладонью локоть.
— После договорим, Дима, — не оборачиваясь, бросил Волоха. — После.
***
Лут пах по-разному. Будь Выпь знатоком, непременно бы сравнил его оттенки с тонами вина; если бы Второму выпало родиться художником, сердцем бы впитывал краски. Но для него Лут именно пах. И звучал.
В обитаемой зоне, плотно усаженной Хомами, текучая его масса двигалась хаотично и мощно, запахи сплетались в причудливые венки и массивные букеты, преобладали ноты чая, гвоздики, мускуса и соли. От иных Хомов тащило вишневыми костями и миндальным ядом, от других обволакивающе пахло сливами, еще одни отзывались трюфельными, чернильными, земляными запахами.
На глубине, вдали от серебряноглавых Хомов, раскрывались холодные цветы и чистая вода.
Интересно, думал Выпь, как Лут выглядит для Волохи? Русый часто всматривался в него, прикрыв глаза, будто незрячий. Или он действительно становился слепым в этот момент, лишался зрения, умирал — и существовал в Луте, так же как Лут растворялся в нем самом? Или смотрел иначе и видел много больше, чем положено человекову зрению?
Каким был Лут для Юга? Третий его не боялся. Сидел на борту, спустив волосы в глубину — неужели доставал до самого дна? — мог забраться на руль высоты, беззастенчиво разглядывал. Одной масти, оба с горячим звездным огнем в жилах. Определенно, для каждого Лут был свой и — своим.
Волоха остановил корабеллу, и именно в этот момент тьма под ними разошлась — точно совлекли черный фокусный плащ — и Лут выпустил из чернильной пасти серебристую долгую спину, и обтекаемые бока, и лучи оперения.
От представленных размеров явление не сразу соотнеслось в сознании, не сразу поняли, что...
— Это ж нихера не Бухта, — прохрипел Дятел, — это...
— Рыба Рыб, — севшим голосом подтвердил Волоха, закидывая голову. — Одна из корональных, плавающих резиденций Вторых. О, Лут, как глубоко они ее утопили...
Рыба словно висела в черной глыбе льда, законсервированная чешуйчатой броней, по которой прокатывались смородиновые волны всполохов. По бокам лепились наросты — капсулы-шлюпки, на данный момент пустые и неактивные. Челюсти Рыбы были открыты — приглашающе разомкнуты, ровно объятия капкана.
Волоха направил корабеллу туда, даже не счел нужным выразительно помедлить перед заплывом. Рыба была — как ларец, фаршированный умопотрясающим сокровищем. Пиратский клад.
 
— Она живая, как думаете? — в голосе Руслана восхищение мешалось с испуганным восторгом.
— Предлагаешь строганиной запастись?
— Господа, хочу отметить, что строение челюстей этой махины весьма схоже с челюстным аппаратом исполинской акулы...
— Которая вроде как людей не ест, ага.
Корабелла медленно, торжественно вошла в открытую пасть. Флаг горел гордо, яркой малахитовой зеленью.
Мусин и Буланко фиксировали происходящее на пластины ихора. Иночевский молчал, поигрывая тяжелыми кольцами Лафона, облепившими самоцветными огнями фаланги тонких пальцев. Опасный и прекрасный подарок Лута шел исключительно ему одному, прочим не по руке был, не по силам.
Возможно, капитану пришлись бы впору, но он о примерке ни разу не спрашивал.
Дятел с видом завоевателя, кулаки в боки, оглядывал пустую корону Вторых. Скалился, как бесстыжая абордажная сабля.
— Да здесь запросто целая флотилия разместится.
— И размещалась. Как Рыба сглотнула... Мобильности Вторым не занимать было.
— Вот только темно, будто в жопе. Щегол, слабо свет врубить?
Цыган был несправедлив. Ребристый свод слабо отзывался перламутровым гладким сиянием, у челюстей Рыбы жили светящиеся фонари — стая их снялась с гнезда, подплыла к гостям рассыпчатым шлейфом. Инок поднял узкую кисть в кольцах — фиолетовые светляки обогнули корабеллу, нырнули в темноту, рассыпая блики по тяжам воздушных конструкций.
— А-ах, какая работа, мать-перемать! — хором захлебнулись восторгом Ивановы.
Посмотреть было на что. Корабелла уютно встала в раму причальной лестницы, а дальше, подтопленные расплавленным мраком, шли виртуозные ярусы, сработанные из материала, видом своим напоминающим рыбью кость. Белый, с перламутровой жирной искрой, полупрозрачный, он составлял весь корпус-скелет Рыбы. Хрупкий лишь на вид, на деле не уступающий в прочности знаменитым доспехам Третьих.
— Ну что, ломанемся?! — Дятел проверил револьверы, яйца, нож и серьгу.
— Фу, отставить! — Волоха на автомате перехватил старпома за треснувший ворот. — Ты хоть примерно представляешь, что нас там ждет?
— А как же?! Цыпочки-корабеллы, целочки наши!
— А еще ворох противоугонных систем. Это Рыба, конокрад ты жадный, не гуманный.
— Логично, — признал цыган, выхватывая черным оком Выпь,— шкет, а, шкет, что там Алиса тебе говорила? В каком номере их выстукивать?
— Я не знаю, — Выпь покачал головой, — и я бы пошел один.
Тонкий намек толсто проигнорировали.
— Разобьемся, — решил Волоха, — Медяна, Руслан, Мусин — остаетесь на Еремии. Если что — цепочку наследования все знают?
— Да ладно тебе, гаджо...
— Все? — построжел капитан.
— Так точно, — подтянулся народ.
— Отлично.
Проверили оружие. Никто даже примерно не представлял размеры и схему внутреннего корпуса громадины. Косились на Выпь, тот казался всем наиболее знающим.
Желтоглазый привычно отмалчивался.
***
— Я бы не хотел, чтобы ты шел с нами, — в лоб оповестил Выпь.
Юга, как ожидалось, немедленно оскалил зубы. Улыбкой, словно щитом, он отбивал и насмешки, и похоть, и злость, и заботу. С равной силой.
— Помнишь, что сталось на Сиаль? — продолжил Выпь упрямо. — Помнишь? Я — помню. А это — место обиталища Вторых. Третьим что здесь делать? Послушай, Юга, останься на корабелле, чего тебе стоит?
— Мне эта отсидка под лавкой будет стоить моей гордости, — сквозь зубы улыбнулся Юга, — а она то немногое, чем я богат и чем горжусь. Так что нет, Выпь, пастух. Друг. Не проси. Пойдем вместе. Я не овечка, я могу постоять за себя.
— А если...
— Тогда и будем посмотреть, как говорит Мусин. Пошли.
***
Волоха достал из кармана шпуньку шерстяной красной нитки, и собственноручно обвязал доверчиво подставленные запястья экипажа.