На задворках империи

— В чём дело, Гончаров, почему трёх вьючных у тебя вижу?! — спросил строго у командира отделения Кравцов. — Велено было всех лошадей из отделений, что без всадников, в обоз отправлять, кроме одной.
— Ваше благородие, так две это для наших раненых, — ответил тот, пожимая плечами. — Драгун Еланкина и Балабанова. В лазаретном обозе сейчас мест не хватает, так что мы, как только в горы зайдём, на этих лошадей их посадим.
— А отправил в обоз сколько? — поинтересовался исполняющий обязанности командира эскадрона.
— Пять, ваше благородие, — доложился Тимофей. — Забрать бы их, конечно, лучше оттуда. Всё-таки строевые они кони, для тягла не больно приспособлены. Не углядят ведь за ними в обозе, падут. Как же потом драгунам да без коней? А вот для нас, для тех, кто в строю, если одвуконь идти, то и переход гораздо лёгким будет. Будем их попеременно, как только утомятся, менять.
— Уж больно умный ты, как я погляжу, Гончаров, — нахмурившись, проворчал штабс-капитан. — А по корпусу приказ дан — ничего врагу здесь не оставлять, или порушить всё, или в Тифлис вывезти. Вот и выкручивайся, как хочешь.
— Бум! Бум! Бум! — громыхнули дальние взрывы.
— На осадной батарее мортиры уничтожают. — Копорский кивнул на дальний курган у Эривани. — Пойдёмте, Павел Семёнович, к шатру, пока его не свернули. Там должны уже чай заварить, унтеры, небось, и сами тут с увязкой вьюков разберутся.
Офицеры пошли в сторону сворачиваемого лагеря, и поручик, обернувшись, погрозил кулаком Гончарову.
— Ярыгин, зараза! — рявкнул Тимофей. — Я тебе говорил, отведи двух коней ближе к ручью? Почему, оболтус, ты это не сделал?!
— Тимофей Иванович, ну чего ты, маненько только не успел, — запричитал Стёпка. — Ну кто же это знал, что их благородия так рано с проверкой пойдут? Ещё ведь и вьюки толком даже не навязали. Да, может, и не надо их к ручью-то гнать, а? Ну ведь сопрут их там пехотинцы. Чего же, стоять, что ли, с ними, сторожить их всё время?
— Да теперь-то уж пусть здесь стоят. На Зорьку много тяжести не грузите, лучше все бурки и полог к её седлу приторочьте. Пока что во всём уставном поедем, а в горах начальству уже не до внешнего вида будет. Ох, чую, намаемся мы с этим переходом. Позапрошлогодний, из Баку, прогулкой покажется.
Двадцать девятого ноября подошли те силы, которые стояли заслоном на реке Гарничай, а тридцатого, как только рассвело, колонна русских войск двинулась на север. В арьергарде, прикрывая колонну, шли борисоглебские и нарвские драгуны, а с ними ещё и два казачьих полка. Первый день вражеской конницы не было. Как видно, эриванский комендант опасался устроенной русскими ловушки и вслед за отходящими свои силы до поры до времени не посылал. Только лишь на вторые сутки пути, когда авангард уже подошёл к горам, в снежной пелене позади бахнуло несколько выстрелов, и вслед за парой десятков казаков в просвет вынеслось вдруг около трёх сотен ханских всадников.
— Спешиться! — рявкнул Самохваловский. — Эскадроны, фронт в две шеренги, становись! К бою! Примкнуть штыки!
Щёлкали клинки, вставая в крепления ствола, а глаза уже выбирали, куда стрелять.
— Це-елься! — скомандовал капитан. — Первая шеренга, огонь!
Семь десятков ружей громыхнули, а их хозяева уже высыпали порох в замки из только что скусанных патронов.
— Вторая шеренга! — Облако от сгоревшего пороха отнесло в сторону, и Самохваловский взмахнул саблей. — Огонь! — Ещё залп — и в накатывавшей конной массе появились прорехи.
«Успеваем, как раз должны зарядиться, — мелькнуло в голове. — А вот вторая уже точно нет».
Проталкивая резким движением пулю шомполом, Тимофей даже не стал его ставить на место, а попросту воткнул в снег. Щелчок курка. Готово! И он совместил мушку с целиком на нёсшемся прямо на него всаднике. Ну же! Команда?!
— Огонь!
Указательный палец надавил на спусковую скобу. Грохот, яркий язычок пламени и удар приклада в плечо. А теперь чуть присесть и штык под углом вперёд.
Так же, как он, сделала это и вся первая шеренга. Вторая за спинами вытянула дула со штыками над её головами. На этот частокол из стальных клинков выскочило из порохового облачка около полутора сотен всадников.
  
— На! На! На! — резкий укол, укол, ещё укол. Штык ударил остриём лошади в морду, взвизгнув, она шарахнулась вбок, и сабля её хозяина чуть-чуть не достала до русского.
Есть секунда, чтобы вытащить пистоль!
Тимофей, перехватив в левую руку мушкет, вытянул правую и разрядил пистоль в нового наезжавшего на него врага. В самую середину русского строя, сминая его, заскочило двое ханцев, пока их не закололи, они успели порубить шестерых.
— Держать строй! Сомкнуться! — слышался крик Самохваловского, а на Гончарова в это время наезжал ещё один вражеский воин. Опытный, он не стал бросаться, как другие, на штыки, а старался, крутясь на коне, рубануть самым кончиком клинка на предельной дистанции.
— Врё-ёшь, против плотного строя ничего у тебя не выйдет! — процедил сквозь зубы Тимофей и, отшатнувшись после удара противника, тут же сам сделал выпад. Штык прошёл в какой-то пяди от тела ханца, и он, резко ударив конские бока пятками, отскочил.
— Ура-а! — из-за спины с криком вылетели казачьи сотни.
Ханцы развернули своих коней и припустились по протоптанной дороге назад.
— Где вы были-то раньше? — проворчал Кошелев. — Ещё бы немного — и точно бы прорвали нам центр, а вот там было бы худо, коли без хорошего строя б остались.
— Отби-ились, — заключил Чанов, вытирая комком снега окровавленный штык. — Эко они ходко на нас выскочили, вторая шеренга только и стрельнула разок.
— Лёнька, Ваня Чанов, Васильевич, Стёпка, все здесь, все живы, — облегчённо выдохнул Тимофей, пересчитывая друзей. — На этот раз даже не поранило никого. А вот из первого эскадрона ребяткам не повезло. Из того места, куда прорвались ханцы, выкладывали в снег окровавленные неподвижные тела. Троих перекинули через лошадиные спины и погнали за колонной.
— Раненых в лазарет вывозят. — Кошелев кивнул им вслед. — Вишь как, шестерых намертво срубили, троим тоже досталось. Плохо дело, в такой-то вот холод с кровью вся сила из человека выходит.
Пользуясь затишьем, пара десятков самых ушлых казаков сгрудились около подстреленных лошадей ханцев и споро свежевала туши.
— Иванович, тоже бы не мешало мясом запастись, — проговорил озабоченно Кошелев. — Крупа и сухари у нас есть пока, но с мясом оно бы, конечно, лучше было.
— Действуй, Васильевич, — одобрил Гончаров. — Пока коней не подвели и суматоха с посадкой, немного времени у тебя есть.
— Понял. Ваня, за мной. Лёнька, Степан, а вы коней наших примите, как только их подведут.
Второго декабря вся русская колонна зашла с равнины в горы, путь был завален глубоким снегом, и для расчистки Ортнавского ущелья вперёд выслали батальон Саратовского полка и казаков. Но, несмотря на это, войска брели по пояс в снегу при страшных вьюгах и морозах. Солдаты, не имевшие при себе тёплой одежды, гибли в таком количестве, что за шесть дней перехода в горах убыль всего отряда превысила тысячу человек. Сам генерал-фельдмаршал жестоко простудился и лежал на самодельных санях с жестоким приступом ревматизма. Подразделения корпуса пришли в невероятное расстройство, никакого строя уже не было, шли как могли, а у борисоглебских драгун пали все кони, так что они продолжали переход в пешем порядке. Крайнее расстройство Борисоглебского полка граф Гудович приписал нераспорядительности его шефа и отрешил его от должности, а сам полк как бесполезный для войны в Закавказье отправил обратно на линию. На его место взамен были истребованы нижегородские драгуны, составившие позднее вместе с нарвскими кавалерийскую бригаду генерала Портнягина. Так состоялся приход в Закавказье славных нижегородцев. Будь Борисоглебский полк в большей исправности, и нижегородцы остались бы на Моздокской линии, а перед началом Отечественной войны ушли бы в Россию, и Кавказ не стал бы ареной их славных подвигов в течение целого столетия.