Не вернуться никогда

— Иногда думаю я, — сказал вдруг Ротбирт, искоса поглядывая на друга, — так ли уж неправ был старый Сийбэрэ, когда именовал тебя кэйвингом? 
— Кэйвингом?! — засмеялся Вадим негромко. — Да мне даже пати не стать никогда… Он был выживший из ума, хоть и мудрый, старик. 
  
— Он был атрапан, — поправил Ротбирт, — и атрапанов, подобных ему, я ещё не видал. 
— Век бы их не видать вообще! — в сердцах бросил Вадим. — Всегда они предсказывают то внезапную смерть, то град, то мор на рыбу, то скоропостижный понос… — он махнул рукой. — А… 
— Не знаю, не знаю… — качнул головой Ротбирт. 
— Ты не обиделся, что я командую людьми? — прямо спросил Вадим. Ротбирт вытаращился: 
— Да что ты! Синкэ прав. Горько мне говорить это, но… но он в два раза моложе Йохаллы и во столько же раз мудрее. 
— Сейчас должен быть айал, — Вадим надел шлем (отрубленное в поединке медное крыло давно поставили на место мастера зинда). Шипастая маска посмотрела вокруг со стальным равнодушием. Послышался шорох — ратэсты позади делали то же самое. 
Вадим не ошибся. Спереди появились скачущие галопом дозорные. 
— Айал за речушкой, — сказал, осаживая коня, старший из них. — Речушка так себе, мелкая, в ней и клоп не утонет, разве что брюхо замочит… 
— Ждут? — отрывисто спросил Вадим. 
— Не похоже, клянусь луком Вайу… 
Отряд собрался в клин. Ратэсты пробовали пики. Вадим понукнул Вихря шпорами: 
— Марш! Вайу и сталь! 
Люди подхватили его клич. Анласские кони галопом выносили своих всадников на отлогий речной берег. Хангарские мальчишки, удившие рыбу на противоположном берегу, с воплями рванулись прочь, к дымящим очагам, словно войлочные стены родных домов могли от чего-то ещё спасти… 
— Уйаны, уйаны! — слышались их пронзительные, испуганные голоса. А кони уже неслись через мелководье, и в брызгах, встававших выше голов всадников, играли радуги… 
На окраину айала высыпали люди. Застыли в изумлении на миг — и бросились спасаться, крича от страха. Ротбирт с пятёркой ратэстов повёл окружение. 
Один из ратэстов, нагнав бегущего малчьишку-рыбака, отставшего от прочих, наклонился с седла, выбросил вперёд пику. Наконечник вошёл между лопаток с хрустом, кричащее тело отбросило в сторону, подкинув вверх. Вадим ещё полгода назад пожалел бы убитого… но не сейчас. Потому что летом родичи вот этих самых существ тоже на речном берегу убивали маленьких детей, стариков и старух. Именно их, потому что даже на женщину или подростка-анласа не осмеливались напасть. А потом рылись в барахле, отбитом их хозяевами-данвэ. 
Вадим не мог приказать себе не ненавидеть их… 
…Кони сшибали войлочные жилища. Всадник подлетал к выходу, наклонялся и бил длинной пикой на малейший звук, на любое движение. Стаптывали собак и ползающих в пыли детишек. Подобное нападение на анласский вард, даже если бы не было отбито, обошлось бы нападавшим недёшево. И уж во всяком случае мужчины не позволили бы себе бежать, пока не спасутся в лес или за реку женщины и маленькие дети, старые родители и беспомощные… Странно. По закону природы выживает тот биологический вид, который беспощадно отторгает слабейших и хранит сильных. Но многие людские народы пошли как будто наперекор установкам "естества", установили свой закон — спасать лабых и беззащитных. И, вопреки логике, там, где соблюдается этот закон, мужчин могучи, отважны и благородны, красивые женщины рожают крепких, здоровых детей, старость окружена почётом и уважением… 
…Хангары были не из таких. Они метались, словно обезглавленные куры, даже не вырываясь из кольца, хотя оно было редким и можно было попробовать уйти. И умирали под свирепыми ударами пик и топоров — позорить мечи кровью жалкого народца никто не желал. 
Подскакавший Ротбирт протянул Вадиму пику — ловки движением остановив остриё из неведомого металла данвэ на расстоянии пальца от груди друга. 
— Посмотри, что я нашёл! Клянусь рукой Дьяуса — это наше… 
На пике висела грязная ало-чёрная женская головная повязка — сквозь грязь были отчётливо видны стилизованные турьи головы, знаки зинда Йохаллы… Вадиму почудилось, что он держит в руке кусок раскалённого металла. Эту вещь сняли с убитой женщины… анласской женщины… 
— Вот ещё, — Ротбирт, напряжённо улыбаясь, уже из рук в руки передал деревянную коробочку на ремённой петле. Потёртую, украшенную вырезанными священными знаками. Знаками на детское счастье, здоровье, веселье — Вадим не знал их точно, но знал, как именно они выглядят. 
Детская погремушка. Вырезанная кем-то с любовью для своего ребёнка, который качался в колыбели под дугой повозки — центральной, счастливой! — и мать улыбалась, потряхивала погремушку… Так было. Все были живы. 
Вадим бросился бы на меч, честное слово. Он согласился бы на самую позорную смерть, больше того — на рабство, верни это жизнь хотя бы одному ребёнку, хотя бы тому, которому принадлежала погремушка. 
Но он мог только одно — мстить. 
— Тех пропустите, — он повелительно махнул рукой, и ратэсты, заворчав, пропустили нескольких хангаров. Те побежали, не оглядываясь, к лесу. 
Ротбирт понял друга — соскочил наземь, почти тем же движением натягивая свой лук. Взял из тула стрелу. 
— Плохая жертва — трусы, — сказал он. — Но пока мы не можем дать Вайу ничего иного. Кто хочет — пусть стреляет со мной. 
Первая пущенная стрела ударила в спину одного из бегущих — со ста шагов она прошла навылет и вонзилась в шею бежавшему впереди мальчишке. Тот упал на мгновение позже пронзённого мужчины. 
— Подожгите всё, что может гореть, — бросил Вадим, глядя, как Ротбирт достаёт вторую стрелу. Ещё несколько ратэстов встали рядом с ним, натягивая луки. — Побольше дыма. Пусть все видят, что мы вернулись!