Не вернуться никогда

И ещё. Когда год назад между гаражей за стадионом меня уже начали убивать — вшестером, обрезками арматуры — чтобы "не мешал людям делать бизнес" — Олег и на секунду не задумался. Словно по компасу, нашёл меня — хоть и не сказал я ему, куда иду! — и нас стало двое против шестерых. А это уже не так страшно. Потом мы смывали кровь с лиц — свою — и с рук — чужую — последним, почерневшим снегом, залежавшимся в простенке, в тени. И кто-то из тех козлов жалко хныкал, кто-то лежал молча — то ли потеряв сознание, то ли боясь, что будут добивать… а Олег ругался. Безостановочно ругался на меня, а я глуповато кивал и улыбался в ответ на его ругань. 
  
Потому что знал: он всегда будет рядом. Даже если вдруг не окажется — возникнет, словно из ничего, из ниоткуда. Потому что с друзьями только так и бывает. 
Этим летом мы собирались ехать в лагерь. Вместе. 
Олег поехать не смог — много дел оказалось с переездом. А следом за ним не поехал и я. Внезапно вдруг совсем расхотелось, пусть вроде бы ничего не мешало мне ехать без него. Я разругался с ребятами, с руководителем и большую часть времени проводил дома, фактически ни с кем не общаясь… 
Где-то в глубине души я понимал, что наша дружба закончилась. Нас закрутят, завертят десятки отдельных дел, отдельных забот — и через пару лет хорошо если мы будем просто заглядывать после секции в наше кафе. А скорее всего — просто станем разбегаться по своим делам сразу за воротами с лошадиной головой, махнув друг другу рукой. 
И оба будем притворяться, что мы ещё дружим. И вымучивать слова для разговора, состоящего почти целиком из неловких пауз. 
Это взрослым для дружбы не помеха и тысячи километров. Потому что у них есть десятки более важных, чем дружба, дел… 
…Я обнаружил вдруг, что иду по берегу Цны, время от времени кидая в зеленоватую спокойную воду одинаковые ровные гальки, набранные в горсть. Прошёл мимо дома. Я высыпал оставшиеся камешки у берега, пихнул локтем сумку на боку и подумал, что домой не хочется. Отец сегодня до утра в агентстве, а мама — что мама? Она не понимает и десятой доли из того, что интересно для меня. Отличная жена для моего отца, преуспевающего частного детектива. Отличная хозяйка дома — в меру богатого, благоустроенного её руками. Заботливая мать для меня. 
Я её не любил. И знал это, и уже давно не пугался, как испугался первый раз, когда понял это пару лет назад. До сих пор помню свой испуг… 
Я к ней привык, но не любил. Повторяю. Так бывает, что бы вы не думали. 
Повернувшись, я пошёл в сторону дома. Спешить было некуда. 
* * * 
— Вадик, обедать будешь? 
— Нет, мам. 
Я прошёл в свою комнату, не глядя, ткнул пальцем в кнопку центра. ДДТ — старый концерт, вот что оказалось на диске, который я поленился вытащить вчера вечером. 
Побледневшие 
листья 
окна 
Зарастают 
Прозрачной водой. 
У воды 
Нет ни смерти, 
ни дна… 
Около окна — наискось, чтобы свет по вечерам падал правильно — стоял на подрамнике большой лист пластика, на которых я предпочитал рисовать. Картина, когда-то подаренная мной Олегу, тоже была нарисована на таком. С этого листа через плечо улыбалась мне одна девчонка из нашего класса. Она стояла на фоне стены — голая, как позировала мне в этой комнате. Получилось здорово. Как живая. Мать видела эту картину и восхищалась тем, как хорошо рисует её мальчик, какой он настоящий художник, как позируют ему раздетые натурщицы… 
Нет, правда, здорово нарисовано. 
Не сводя с картины глаз, я нашарил на углу стола открытую коробку с красками. Не глядя, свинтил с тюбика, который попался в руку, колпачок. И, выбросив руку вперёд, словно в ней был пистолет, выстрелил в рисунок. 
Жжёная кость. Очень удачно. 
Подойдя, я размазал краску тряпкой для кистей — так, что лист пластика превратился в нечто непонятное. А, вот. Можно назвать: "Осьминог спасается от опасности." Чем плохо? 
Выкинув вперёд кулак, я пробил лист насквозь. 
— Вадик, что там у тебя? 
— Ничего, мама, — ровным голосом отозвался я. И зажмурил глаза — перед ними встала подаренная Олегу картина. Она висела у него в спальне. И на новом месте он её повесит тоже. 
Наверное. 
Кулак я себе расцарапал — в нескольких местах бисерными строчками выступила кровь. 
И не плачь. 
Если можешь — 
прости. 
Жизнь не сахар, 
А смерть нам — 
не чай. 
Мне свою дорогу нести. 
До свидания, друг. 
Прощай. 
На секунду мне захотелось разбить центр. Желание было таким сильным, что я почти представил себе, как его остатки валяются около столика. А потом, когда я справился с собой, неожиданно накатила дурнотная усталость. Всё вокруг заколебалось, стало зыбким и неправильным. Я дотянулся до самодельного пульта, лежащего там же, на столике, щёлкнул кнопкой, зная, что сейчас над моей дверью зажглась снаружи надпись: "НЕ БЕСПОКОИТЬ!" Подтащился к своей кровати и свалился ничком, успев подумать с ясным изумлением, что, похоже, заболел.