ЧВК Херсонес – 2

– Историей… историей искусств.
– Он попал.
– Да, милая, на этот раз именно так!
– Я всегда в тебя верила! Но он не выкрутится?
– Грин попал по полной, не сомневайся. От этой женщины ещё никто не уходил…
– Я знала, что в душе она сохранила старые традиции хождения по крови людей.
– Богиня ночи даже в этом мире сильна как никогда.
– Аполлон нервно курит в уголке?
– О да! Его власть света ограничена подолом её тьмы…
– Не поняла, при чём тут подол?
– При том, что Геката никогда не выпускала жертву из своих когтей!
– Ты уходишь от ответа.
– Неважно, главное, в этом смысле она в отца.
– Почему не в мать?
– Милая, её отец – титан Перс. Перс! Тебе это о чём-то говорит?
– Да. И многое. Вот уж кто любил задирать подолы.
– При чём тут это, дорогая?
– Ты с ней спал?
– Каким боком?!
– Вот это ты мне и расскажи!
– Да я-то тут при чём?
– Не уходи от ответа…
…В тот же момент боль достигла апогея, и я повалился на пол. Геката встала и спокойно толкнула меня красной пяткой. Признаться, мне не сразу удалось вспомнить имя того древнегреческого поэта, назвавшего её «красноногой» за то, что богиня тьмы ходила по щиколотку в человеческой крови. Но как ни странно, этот волшебный пинок вдруг вернул мне силы, возраст и надежду.
– Золотой конь царя Митридата, я помню его, – девушка лет двадцати двух, в полном расцвете красоты, поправила длинное чёрное платье, вновь опускаясь в кресло. – Садитесь, Александр! Итак, вы выиграли бой, но проиграли войну.
– В смысле?
– Я не вижу весомых причин отпускать моего гостя. Как и не намерена задерживать вас, вы вправе уйти в любую минуту. Ваш друг, как вы его называете, Денисыч, периодически лечится у меня от алкогольной зависимости. Сейчас у него кризис, если он не выпьет до вечера, то умрёт. Но если не умрёт, то будет жить вечно! Разве ради этого не стоит рискнуть?
– То есть его личное мнение вас не волнует? – я не стал садиться, встав перед ней.
– Когда врача волновало мнение пациента?
– Действительно.
Глядя на собачьи глаза нашего сотрудника, было нетрудно понять, что хозяйка дома во всём права, какой бы трындец здесь ни творился. Я не могу забрать Диню силой, он же сам будет упираться руками и ногами, хотя буквально вот только что просил меня о помощи. Но и уходить просто так было совершенно невозможно…
– А если я его выкуплю?
– Вы так богаты?
Я сунул руку в карман, вытаскивая горсть золотых греческих монет, из тех, что мне дал директор:
– Можем сыграть на его свободу.
– Символ солнца? – улыбнулась хозяйка.
– Верно.
– Но у меня в покоях больше ценится луна. У вас есть серебро? – она мягко накрыла мою ладонь своей, и когда отвела руку, золотые монетки превратились в серую пыль.
– Вы проиграли.
– Видимо…
– Но проявили вежливость и такт, – без улыбки продолжила Геката. – Вы не впали в обиды, не ругались, не требовали компенсации, а это дорогого стоит. В моей власти наградить вас многим. Чего вы желаете – славы, рабынь, земель, скота, денег?
– Я хотел бы уйти со своим другом.
– Нет.
– Тогда, – я тоскливо стряхнул пыль, оставшуюся от монет, и обернулся в сторону коридора, – отдайте мне вон ту картину Шишкина, на память. Вам она вряд ли нужна, всё равно это подделка.
– В моей галерее только оригиналы! – холодно вспыхнула она.
– Сожалею, но…
Я встал, тело вновь было молодым и бодрым, движения – лёгкими, кураж кружил голову. Полотно «лесного богатыря» Ивана Шишкина, как называли его французы, висело до Семирадского, и оно изображало четырёх лосей в густой чаще. Трое больших сохатых, рядом пасётся один маленький, а луна заливает серебром их спины. По факту очень похоже на «Утро в сосновом лесу» с медведицей и медвежатами.
– Вот только на той картине Шишкин писал лишь лес, а медведей рисовал его приятель. И разница в почерке очевидна. Однако здесь мы видим одну руку. Если учесть, что уважаемый Иван Иванович лично никогда не рисовал животных, то получается, что и само полотно – явная подделка под его пейзажный стиль.
 
– Бро, ты труп… – впервые за долгое время пискнул Денисыч.
– Ой, я тя умоляю, да мало ли мне приходилось встречать на выставках живописи неуравновешенных экзальтированных дам, помешанных на мистике?
Пока Геката в изумлении изображала Золотую Рыбку, пуская пузыри ротиком, я смело подошёл к обсуждаемому полотну.
– Можно прибавить свет?
Ещё со второго курса нас учили, что нельзя полноценно преподавать историю искусств, не умея различать подделку и оригинал. И это совершенно правильно! Кто вам поверит, если вы не в состоянии отличать «Надевающую туфлю» авторства Матвеева начала XX века от условно современных копий Ломоносовского завода или школу кисти Моисеенко от Мыльникова. Я бы таких липовых знатоков гнал ссаными тряпками вдоль всего Невского проспекта…
– Что-то ещё? – по щелчку хозяйки дома коридор осветился сияющими лампами, так что глаза слепило.
– Спасибо, достаточно, – мне пришлось приложить ладонь козырьком ко лбу, чтобы не жмуриться. – Итак, кракелюры есть, холст оригинален, рама тоже, краски без химического анализа не проверишь, на первый взгляд, всё соответствует концу девятнадцатого века.
– Тогда в чём проблема?
– В подписи. На чужое полотно неизвестного художника поставили подпись Ивана Шишкина для увеличения стоимости картины. Тогда это делалось повсеместно, как делается и сейчас. Ничего личного, просто бизнес. А можно спросить, кто вам её втюхал?
Свет опять погас. Девушка молча вернулась к камину, я повернул было за ней, но опомнившийся Денисыч вдруг повис у меня на руке. Его редкие кудряшки едва ли не стояли дыбом, а побледневшие губы прыгали:
– Саня, валим! Валим отсюда, пока она занята-а!
Геката вдруг повела плечами, и чёрное платье упало к её ногам, словно ком полированного гранита. Её фигура казалась совершенной: узкая талия, идеальная линия спины, точёные изгибы бёдер и кожа, белая, будто бы выточенная из слоновой кости. Волосы вдруг выросли на метр или больше, закрывая девушку до середины икр. Она подняла руки, запрокинула голову и что-то запела на незнакомом мне языке.
– Это индо-голландский или скандинаво-туркменский?
– Бро, я тебе потом всё переведу, но надо уже делать ноги. Сейчас тут такое начнётся…
– Что начнётся? – упёрся я, игнорируя его попытки утащить меня в сторону выхода.
– Короче, тебе оно не понравится…
В камине резко вспыхнул огонь, из оранжевого становясь зелёным, а в чёрных волосах девушки заиграли ломаные голубые молнии. Песня оборвалась на высокой ноте, пламя упало, а из скорбно посеревших углей взвился сизый дымок, поднимаясь тонкой струйкой к потолку. А потом он вдруг стал приобретать очертания человека. Невысокого, худого, с семитскими чертами лица, совершенно голого и, кажется, смертельно напуганного.
– Ты продал мне фальшивку.
– Я бы никогда не посмел, о госпожа-а…
– Ты знаешь, что бывает с теми, кто пытается меня обмануть?
– Я не обманывал, совсем наоборот, мне…
– Ты и сейчас лжёшь мне в лицо?!
– Но это не я… меня самого подставили, я ничего не знал, я…
– Посмертные муки страшны тем, что могут длиться вечность. – Волосы Гекаты встали дыбом, вновь открывая её великолепную фигуру.
Она развела руки в стороны, и те же голубые молнии, вспыхнув на кончиках её пальцев, хлестнули призрака. Нечеловеческий мужской крик взвился под потолок. Это реально было жутко и видеть, и слышать…
– Уходите, – на мгновение обернулась девушка, и глаза её были чернее самой ночи. – Мне уже не до вас, я нашла себе другое занятие.
Как вы понимаете, дважды повторять никому не пришлось. Взявшись за руки, как два школьника, сбежавших с урока природоведения, мы с Диней рванули по коридору на выход. Если бы этот особняк строил тот же весёлый архитектор, что и частный выставочный комплекс «Херсонес», то, наверное, не выбрались бы вообще. А так – прямо, по картинной галерее, до чугунных дверей, которые беззвучно растворились перед самым нашим носом.