Фавн на берегу Томи

Бакчаров вспомнил их первую встречу в поезде, и как Иван Александрович нес всякую чепуху про сиамских близнецов и дохлых зверушек.
Бакчаров покраснел от напряженной мысли и коснулся кончиками пальцев горячих висков.
— Ну, держись, великий магистр, — проговорил он не то про себя, не то вслух, встал и, не вынимая платка, решительно нахлобучил фуражку.
2
Чтото оборвалось внутри учителя, когда он, стремительно пробравшись сквозь толпу, вырвался из дверей магазина и увидел перед собой чуть согнутого скомкавшего в паху руки и прислоненного к заиндевевшему фонарю Чикольского.
— Горе ты мое! — вырвалось у Бакчарова, когда он увидел стеклянные глаза, обрамленные мохнатыми от инея ресницами, и побелевший отмороженный нос поэта. Учитель схватил его за плечи, попытался растирать, потом бросил эту затею, отскочил к дороге и принялся махать извозчику.
Вез их на щегольских узких санях совершенно окоченевший лихач, изза туго стянутого красным кушаком тулупа и поднятого громадного овчинного воротника напоминавший шахматную фигуру. То и дело перехватывая поводья яростно оскаленными зубами, он обхватывал рукавицами замотанную голову, чтобы согреться. Потом, якобы согревшись, хлестал лошадь и кричал: «Но, матушка! Но, дружок! У, язви твою душу!» И его накрытая попоной бодрая грузная лошадь с покрытой инеем бородой вновь мчалась рысью, то и дело на бегу взбадриваясь, мотала головой, начинала ржать и фыркать, и тогда из ее ноздрей, как дым из ноздрей чудища, валил пар и летели капельки влаги. Для седоков в санях были предусмотрены пестрые лоскутные одеяла, тяжелые и казавшиеся на морозе сырыми, и пока товарищи ехали домой, то наблюдали за улицей только украдкой, чтобы не пропустить нужного поворота, а все остальное время кутались от ветра и слушали скрип шагов и визг полозьев по улице. Когда извозчик прогремел по обледеневшему дощатому настилу Думского моста и вылетел с него на прямую Магистратскую улицу, в глаза лошади ударило ослепительнобелое солнце и загромыхал перед ними черной тенью ломовик на вихляющей из стороны в сторону, подскакивающей порожней подводе. Только на повороте к крутой горе взлетающей в Белозерье, им удалось его обойти, и они заскользили еще быстрее, совершив крутой вираж на Ефремовскую у помпезного Воскресенского храма.
Когда остановились, Бакчаров кинул извозчику:
— Погоди тут, я сейчас дальше поеду, — и повел Чикольского отогреваться в дом.
— С вашим братом свяжешься, только конягу застудишь! — злобно бросил лихач и выжидательно сгорбился.
Бакчаров уложил Чикольского на печь, подбросил дров, растер нос и щеки поэта спиртом, потом смешал сто граммов спирта с водой и угостил лихача, чтобы тот сильно не обижался.
— Куда теперь, барин? — горько морщась и нюхая свою рукавицу, прорычал возница.
— На Кузнечный взвоз!
— Тудасюда, тудасюда! — недовольно промычал лихач и стеганул лошадь, так что Бакчаров едва успел запрыгнуть в дернувшиеся на разворот сани.
Расплатившись у разведанного потайного крылечка с извозчиком, Бакчаров полез через туннель к обгоревшему наполовину деревянному замку. И ради того, чтобы миновать адские сени Залимихи, стал поочередно запускать снежками в узкие, ослепительно сверкающие на солнце окна.
— Что вы делаете, господин учитель? — донесся сверху изумленный девичий голос.
Бакчаров приставил руку козырьком, прищурился сильнее, но так никого в отраженном солнечном сиянии и не увидел.
— Елисавета Яковлевна, это вы? — спросил он нерешительно и тихо. Так тихо, что ему показалось, что он самто едва расслышал себя.
— Нет, господин учитель, — весело отозвались спустя мгновение, — это я — Ева Шиндер.
— Ева? Здравствуйте, Ева! — так же тихо крикнул Бакчаров. — Скажите мне, а ваша сестра сейчас дома?
— Да, — отозвалась веселая гимназистка. — А почему вы не хотите войти?
— Долго объяснять. Ева, мне нужно поговорить с вашей сестрой.
— Сейчас я ее позову, — последний раз отозвалась девушка, и Бакчаров остался наедине с морозом и ослепительным зимним светом.
 
Она вышла к нему по хрустящему, сверкающему алмазами снегу, в светлых валенках, в расстегнутой на две верхние пуговицы рыжеватой шубке и сбившемся назад белом пуховом платке.
— Здравствуйте, Елисавета Яковлевна, — растянутыми от холода губами поздоровался с ней Дмитрий, и в сердце его защемило.
— Здравствуйте, господин учитель, — холодно поздоровалась девушка, плотно прижимая к щекам воротник шубки, — может быть, вы пройдете. У вас уши красные…
— Нет, я всего на два слова, — переминаясь с ноги на ногу, быстро помотал головой Бакчаров, и воцарилось неловкое молчание.
«Зря отказался», — подумал он. Но решил, что теперь уже несолидно проситься внутрь и нужно немедленно как можно прямее все ей сказать.
— Елисавета Яковлевна, вы были в доме губернатора накануне похорон Марии Сергеевны?
— А зачем вам это? — бросила она таким тоном, что для Бакчарова это должно было означать не что иное, как «не суй нос не в свое дело».
Дмитрий Борисович, чтобы скрыть неловкость, широко улыбнулся, снял фуражку и вытащил из нее платок.
— Это ваш?
— Дайте сюда, — с внезапным гневом выхватила она вещицу и растянула ее на ветру, проверяя, цела ли она. — Откуда у вас моя вещь?
— В день перед похоронами на танцах подобрал, — все еще невольно улыбаясь, брякнул Бакчаров.
— Вы ходите перед похоронами на танцы?
— В дом губернатора, — переминаясь, подтвердил учитель и сам, словно со стороны, увидел, какой он сейчас идиот.
— Никогда без спросу не берите чужих вещей, — словно маленькому мальчику сказала Елисавета учителю и замкнула лицо в непроницаемой строгости.
— Я не брал! — возмутился Бакчаров. — Вы сами мне его уронили…
— Ладно, — перебила его, складывая платок, озабоченно хмурая Елисавета и начала отступать, хрустя валенками по снегу. — Мне пора. Премного благодарна за то, что вернули вещь. Прощайте.
— До свидания, — бессильно промямлил учитель. — Когда я увижу вас вновь?
— Увидитеувидите, — заверила Елисавета. — Только вы, господин учитель, пожалуйста, не приходите сюда больше, — и туго прижимая воротник, прибавила шагу и снежной тропкой побежала в валенках за угол.
— Я могу зайти завтра за вами к цирюльнику? — отчаянно крикнул Бакчаров.
— Ни в коем случае! — последнее, что услышал Бакчаров, прежде чем она скрылась.
И он вновь остался одиноко стоять на ослепительном белом морозе.
— Вот когда ты нужен, тебя никогда нет! — топнул Бакчаров, вспомнив заиндевевшего у магазина Чикольского, и побрел прочь. Он чувствовал себя как никогда одиноко.
Ворвавшись в избу Чикольского, он широким шагом протопал к печи, присел на корточки, сдернул печной затвор, схватил кочергу и стал кидать в топку скомканные листы рукописи. Не успел он сжечь и трех страниц, как ктото набросился на него и повалил на пол. Кочерга выскочила из руки Бакчарова и с лязгом залетела под кухонный стол. Не успев ничего осознать, учитель вступил в борьбу. Под руку попался совок для уборки печной золы, и этим совком Бакчаров наотмашь огрел своего обидчика. Боммм — четко взял ноту «до» совок, Бакчаров выронил чугунный предмет, а следом, как мешок с картошкой, рухнул оглушенный Чикольский.
— Сеня, ты живой? — спустя полминуты, пыхтя, осведомился Бакчаров, боясь даже дотронуться до поэта.
— Простите, я не расслышал, — бодро переспросил Чикольский, резко сев, то и дело кивая вбок головой и ковыряя в ухе мизинцем так, словно туда чтото попало.
— Я говорю, ты живой?
— Кажется, да.
Вечером Бакчаров лежал на горе из влажных пуховиков и подушек, притворялся спящим и размышлял о загадке Елисаветиного платка и пресловутого Ивана Человека. Чикольский лежал на старом диване, закинув одну руку за голову. У его изголовья на столике были заботливо разложены помятые, частично обгоревшие листы спасенной им от огня рукописи. То и дело Чикольский как можно тише вставал, подбрасывал мелко колотые поленья, ковырялся в печи кочергой и нетерпеливо проверял, спит ли еще Бакчаров. Убедившись, что учитель спит, тяжело вздыхал и снова ложился на скрипучий диван. Бакчаров знал, что Чикольский проверяет его сон, но для того и притворялся, чтобы поэт не завел какойнибудь бессмысленный разговор.