Пепел на ветру
– Люшка, все, лады – зови свою Марыську! Только за это чур уговор: чтоб Ноздре эту историю про панцири от царя Грозного не рассказывать! И прочие твои сказки… договорились?
– Конечно, Гришенька, конечно, соколик! Да мы с Марыськой вовсе молчать будем и рот открывать только тогда, когда покушать или испить чего принесут… Разве ж мы, ничтожные, при таких фартовых людях, как вы с Ноздрей, можем чего-нито умное сказать?
– Ох и змея же ты, Люшка… – задумчиво глядя на подружку, сказал Гришка. – Змея-перевертыш, правильно Сашка-покойник говорил…
– Мамочки мои! Краса-то какая! – взвизгнула Марыся и тут же закрыла себе рот ладошкой.
Сойдя с двух лихачей у загородного ресторана «Стрельна», компания имела вид преизрядный. Гришка и Ноздря вырядились в пиджачные пары расцветок лазоревого в полоску и горчичного с красной искрой соответственно, к ним повязали шелковые черные галстуки (партию таких недавно украли с одной из мануфактур), а Гришка даже нахлобучил на приглаженные с маслом кудри чуть потертый цилиндр. В качестве верхней одежды Ноздря имел диковинное багровое пальто с бобровым воротником и обшлагами (явно перешитыми с иного предмета хитровскими умельцами). Гришка же демонически кутался в темно-синюю альмавиву, пролежавшую в каком-то сундуке как бы не с тридцатых годов прошлого века. Из-под нее торчали опойковые сапоги с галошами. Люша была одета в красное люстриновое платье довольно строгого покроя, с белой в красных цветах мантилькой на плечах. Разукрашенная кухаркой Васильевной Марыся более всего походила на кормилицу в традиционном русском стиле из старых купеческих семей – не хватало разве что кокошника (пикантность заключалась в том, что на деле Марыся была польско-литовских кровей, о чем и рассказывала Гришке Люша). Ноздря поглядывал на нее довольно-таки плотоядно.
Марысин возглас относился к удивительному зимнему саду, которым и славилась «Стрельна». В огромных кадках росли столетние тропические деревья. Фонтаны и ручейки журчали между искусственных гротов и скал, в зелени прятались резные беседки. В зале между столиками по решеткам вились разнообразные плющи, щебетали тропические и обыкновенные подмосковные птицы. Кругом располагались кабинеты. На нескольких сценах выступали цыганский хор, иллюзионисты и прочий артистический контингент для развлечения почтеннейшей публики.
– Подумаешь! – пробормотала Люша. – У нас в имении в оранжерее у Акулины цветы и подиковиннее цвели. И фонтан выше бил…
Ноздря с недоумением взглянул на Гришку.
– Я ж тебе говорил – больная она слегка на голову, – прошипел Гришка подельнику. – При пожаре в деревне умом повредилась. Думает, что прежде барыней была, жила в своей усадьбе со слугами…
Ноздря окинул Люшу равнодушным взглядом (она была не в его вкусе, ему нравились украинки или еврейки, непременно пышные и спереди и сзади) и фыркнул от такого диковинного предположения.
От обилия света, цвета, смеха, музыки и зелени Гришка Черный, по жизни привыкший к сумеркам, чаду, низким сводам, приглушенным голосам, изредка перемежаемым дикими выкриками и стонами жертв, как-то стушевался.
Ноздря, более эмоционально стабильный по природной конституции, принял инициативу на себя.
– Человек! – обратился он к похожему на грача официанту. – Значицца, так. Вино чтобы было французское. А еда чтобы русская. Это понятно?
– Разумеется, так. – Немолодой уже официант изогнулся льстиво-отчужденно.
Короткие, почти дружеские отношения были у него с завсегдатаями. В этой же компании он, изрядный психолог, легко опознал случайно залетных птиц, от которых невесть чего и ждать. Официант был опытно-заслуженный. Не считая пяти лет в мальчиках (их в зал не пускали), служил в московских трактирах уже семнадцать лет. Первые четырнадцать – белорубашечником-половым, последние три – фрачным официантом. Знал: неизвестность хуже всего. Ведь даже в приличных ресторанах в любой момент всякого ждать можно. Про постоянных посетителей хоть наперед все известно: когда он что закажет, когда пожелает на пальму влезть (подать немедленно таз со льдом, окунуть – охолонется почти наверняка), а когда и бутылкой шампанского в зеркало зашвырнет. И как расплачиваться будет за кутеж – тоже известно загодя. А случайно заехавшие? Вот перед Рождеством промышленник из-под Тамбова накушался шампанского пополам с коньяком: не успели спохватиться – нырнул в бассейн, золотую рыбу зубами поймал и сожрал…
– А чего-нибудь конкретно изволите?
– Кулебяку желаем в двенадцать ярусов! – сказал Ноздря. – Есть такая? Я про нее ажник в Житомире слыхал. Любопытно попробовать.
– Ну ежели в самом Житомире, так непременно необходимо подать, – чуть-чуть усмехнулся официант. Люша ответила ему широкой ухмылкой. – Селяночку желаете-с? К ней расстегайчики из налимьих печеночек? Икорку ачуевскую свежую только что завезли…
– На твое усмотрение…
– Селедку и зубровки побольше! – хмуро сказал Гришка Черный.
– Ну уж это непременно-с, не извольте беспокоиться. Как же без селедочки-то?
– А ведь он над нами издевается… – изогнув уголок рта, шепнула Люша Марысе.
– Что ж. – Юная судомойка дернула плечиком. – Официант тоже человек и взгляды иметь может.
Она была права. Немолодой официант регулярно читал газеты «Речь» и «Новь», состоял членом своего профсоюза с самого его основания в 1902 году и еще до основных революционных московских событий неоднократно участвовал в демонстрациях, где официанты во фраках требовали введения восьмичасового рабочего дня, замены чаевых твердым окладом, отмены обязанности нести бремя по неоплаченным гостями счетам и ликвидации всяких позорных прозвищ вроде «человек», «Иван» и обращения на «ты». Впрочем, в политическом смысле он был махровым консерватором, монархистом до мозга костей и искренне считал, что святого, но простоватого царя-батюшку Николая Александровича непрерывно обманывают подлые министры-корыстолюбцы. День 9 января 1905 года, когда в Петербурге по приказу царя расстреляли рабочую демонстрацию с иконами, идущую к Зимнему дворцу, был воистину самым черным днем в его жизни. Потом для успокоения своей души он все-таки убедил себя, что царя во дворце тогда не было и ему вовремя не доложили…
Марыся пробовала все подаваемые блюда с толком, с чувством, с расстановкой. Мешал Ноздря, который после селедочки с зубровкой норовил то по плечику погладить, то за коленку подержаться. Но готова была терпеть: впечатлений масса и все нужно запомнить для дела – когда еще придется в таком месте побывать! Гришка Черный скучно напивался, не поднимая головы. Оживился лишь один раз – когда статная цыганка-певица, проходя мимо в сопровождении гитариста, остановилась и пропела куплет у их столика, огненно подмигнув Гришке и почему-то Люше. Гришка попытался сунуть ей ассигнацию, она не взяла. Гришка опять насупился. Люша, что-то вспомнив, подозвала буфетчика и попросила передать деньги артистке.
– Покрадет ведь, – буркнул Гришка.
– Ни боже мой! – уверила его Люша. – Не принято.
Сама Люша ела мало и откровенно тяготилась сидением на одном месте. Попросилась в дамскую комнату, а на обратном пути пошла бродить среди тропических зарослей зимнего сада, разглядывать рыбок и птиц. Большой осетр высунул длинную морду из бассейна.
«Бедный! – посочувствовала рыбине Люша. – Съедят тебя…»
– Американская звезда, с успехом выступавшая на Бродвее, привезла нам свое озорное искусство… Миссис Глэдис Макдауэлл! – выкрикнул распорядитель.
На небольшой сцене начала выступление густонапудренная и, по-видимому, сильно немолодая артистка с номером оригинального жанра. Она пела куплеты, приплясывала с тяжеловатой грацией и одновременно то жонглировала яблоками и апельсинами, то по кругу пускала в воздух три блюда, на которых каким-то непонятным способом держались жареные, с корочкой, самые настоящие на вид цыплята. Люша остановилась поглядеть. Потом подошла поближе, стараясь разгадать секрет непадающих цыплят. Потом присела на бортик, полускрывшись в плюще, чтобы послушать куплеты. Глэдис пела по-русски – с заметным акцентом, но вполне понятно. Толстые московские купцы, по-видимому завсегдатаи, хорошо знавшие миссис Макдауэлл, приветственно и радостно махали руками и почти в каждую паузу кидали на сцену деньги.