Колыбельная для брата (сборник)

– Я думал, альбом вместе с сумкой потерялся, – осторожно заметил Генка. – Он ведь все время в сумке лежал. Мы в школе сколько раз смотрели.
– Так ведь и сумка у меня. Ничего не потерялось.
– Отдали в милиции?
– Все отдали, до последней бумажечки. Только ремешок порван. Я им говорю: не могли уж поосторожнее, чтобы не порвать? А они говорят, так и было.
– А можно посмотреть? – спросил Илька. Он меньше всех смущался. Он торопился узнать главное.
Яшкина мать не удивилась просьбе. Вышла и вернулась с сумкой, шлепнув на ходу подвернувшегося Саньку.
Вот она, сумка. Яшки нет, а она есть. Все такая же. Старая, много раз битая ногами. С учебниками и тетрадями, которые Яшка нес из школы в последний день…
Ремешок был засунут внутрь, Генке пришлось вытащить все учебники, чтобы достать его. Посыпались огрызки карандашей, бумажки, резинка. И наконец брезентовая спираль ремня развернулась, открыв чернильные буквы.
Слово было написано крупно и четко. Будто Яшка оставил пароль, чтобы ребята разгадали, как он погиб.
…Яшкина мать плакала. Не очень сильно, просто слезы текли по щекам, и она вытирала их Санькиным тряпичным картузиком.
– Посмотреть бы на мальчиков этих…
– Мы попросим. Они придут, наверно, – пообещал Генка.
– Отца-то нет. Он к брату в деревню уехал. Он ведь не работает сейчас, не может пока. Когда беда-то случилась, у него руки отнялись. Два месяца двигать не мог…
Шурик аккуратно укладывал в сумку учебники. Генка смотрел и думал: «Он старается так, будто завтра с этой сумкой кто-то пойдет в школу».
Они вышли из Яшкиного дома. В этом доме не было завешенных окон и никто не говорил приглушенным голосом, а горе все равно не уходило оттуда, и люди жили с ним вместе.
Генка шагал впереди и глядел себе под ноги. Не оборачиваясь, он пообещал:
– Илька, козел рогатый, если еще будешь на обрыве акробатничать, шею измочалю.
– Хочу и буду, – сказал Илька ровным голосом.
Генка взорвался и заорал:
– Я тебе покажу «буду»! Ты грохнешься, и наплевать тебе на все! А у других руки будут отниматься, как у Яшкиного отца!
Илька сказал со спокойным вызовом:
– У меня нет отца. Он умер.
Может быть, Илька ожидал, что эти слова смутят Генку. Но Генка был слишком злой сейчас.
– Мать-то ты еще не свел в могилу? Вот и подумай о ней. Яшка хоть двух человек спас, не зря убился. А если ты грохнешься, твоей матери и вспомнить нечего будет!
Илька не ответил, потому что хотелось заплакать. Владик вдруг нагнал его и пошел рядом, словно захотел молча утешить.
Генка оглянулся на них. Шли они, касаясь друг друга плечами, оба тонкие, темноволосые, похожие. Как два брата – старший и младший. Но они не были братьями. И, остывая, Генка сказал:
– У Яшкиной матери хотя бы Санька имеется. А если ты трахнешься, кто у твоей матери останется?
– Тебе-то что? – неохотно огрызнулся Илька.
– Козел, – вздохнул Генка.
Владик тихонько засмеялся.
И, наверное, чтобы совсем загладить размолвку, вмешался Шурик:
– Я и не знал, что у Яшки брат есть.
– Санька? – откликнулся Генка. – Это двоюродный брат его. Яшкина тетка с мужем развелась, а Санька ни ей, ни мужу не нужен.
Мне Яшка зимой говорил. Вот они и взяли.
Дальше шли молча. К Илькиному дому. Был уже настоящий вечер. Ушло солнце, и в воздухе стоял запах реки и теплого асфальта.
Шурик вдруг спросил:
– Что с этой бумагой делать? – Он вертел в пальцах мятый листок. – Забыл в сумку положить. Смотрите-ка, сочинение.
– Прочитай, – потребовал Илька.
– А можно? Не наше…
– Да читай ты, – досадливо сказал Генка.
Они остановились посреди тротуара. Илька встал на цыпочки, чтобы заглянуть в бумагу, которую Шурик держал у близоруких глаз.
– Сочинение, – прочитал Шурик. – На тему: «Какую погоду я люблю».
– Ну, – нетерпеливо дернулся Генка.
– Начинается ветер, – сказал Шурик, – и большие деревья шумно встряхивают плечами…
– Какой ветер? – разозлился опять Генка. – Его читать просят, а он…
– Он читает, – сказал Владик.
– Я читаю… «Начинается ветер, и большие деревья шумно встряхивают плечами, прогоняют последний сон… А простыни на веревках громко хлопают и полощут, кажется им, что они паруса…»
– Это сочинение? – с веселым удивлением спросил Илька.
– Это стихи, – сказал Владик.
– Что за стихи, – не поверил Генка. – Никакого складу.
– Бывают стихи без рифмы, – объяснил
Шурик. – Но здесь написано, что это – сочинение. Подождите, тут еще… «Я подумал, что хорошо бы сделать парус из этих простынь и поставить его на лодку. Только мне не дадут. Взрослые думают, что без паруса жить можно, а без простынь нельзя никак…» Это, наверно, все-таки стихи, ребята.
– А отметка есть? – спросил Илька.
– Нет отметки. Это, наверно, черновик.
Странное было сочинение. Не похоже, что Яшкино. Однако почерк его… Хотя почему не похоже? В ветрах-то Яшка разбирался.
– Прочитай еще раз, – попросил Генка. – У тебя как-то интересно это выходит.
Шурик прочитал снова, размеренно подчеркивая ударения и отбивая строчки.
Да, это были все-таки стихи. Но едва ли сам Яшка знал об этом, когда писал…
– Какой из него поэт, – с сомнением произнес Генка.
Шурик аккуратно складывал листок. Он с Генкой не согласился.
– А что такого? Фантазия у него работала. Помнишь про поезд?
Генка вспомнил. Смешная история. Яшка пришел расстроенный и рассказал, что на вокзале стоит поезд с желтыми и оранжевыми вагонами, на которых нарисованы черные верблюды и зеленые попугаи. В переднем вагоне играет оркестр, а на платформе веселый дядька с усами продает билеты всем, кто хочет отправиться на экскурсию в жаркие страны. Взрослый билет стоит рубль сорок шесть копеек, а детский – семьдесят три копейки. У Яшки денег хватает, но мать спрятала свидетельство о рождении, а без документов за границу, конечно, не пускают.
Над Яшкой тогда посмеялись, а он так и ушел грустный. А потом все забыли про желто-оранжевый поезд со зверями на стенах вагонов…
– Это он из-за марок выдумал, – сказал Генка.
– Он тогда еще не собирал марки, – возразил Илька. Но спорить ему больше не хотелось, и он скорее заговорил о другом: – Гулять еще будем или домой?
– Давайте домой, – попросил Владик. – Я своего дома еще и не видел.
И только сейчас все вспомнили, что он приехал лишь сегодня и дома у себя еще не был.
  
Глава шестая
 
Владик просыпался рано. После шести уже не поспишь. Как ни задергивай штору, солнце все равно просачивается в какую-нибудь щелку.
Июньское солнце высокое и веселое. В самом крошечном луче столько тепла, что любой сон испаряется, как лужица на асфальте.
Владик прищуривает глаз. На кончиках ресниц загораются радужные шары. Разноцветные капли, звезды и кольца кружатся в этих шарах. Вот какое чудо случается, если близко-близко рассматривать солнечные искры.
Владик распахивает ресницы. В комнате такой свет, будто сейчас не утро, а яркий полдень. Это потому, что стены покрашены в цвет слоновой кости.
Слоновую кость и самих слонов никогда Владик не видел.
Только на картинках. Но картинки были даже не цветные. А посмотреть бы их живых – громадных, серых, добродушных. И тонких жирафов, и желтых львов… И верблюдов…
Владик перестает улыбаться. В беззаботные мысли его вползает воспоминание и начинает мешать им, как тревожный тонкий звон. Верблюды, и львы, и попугаи… На желтых и оранжевых вагонах. Это придумал человек, который погиб. А если человек умер, самая веселая история покажется грустной.
Владик медленно тянет с себя простыню и спускает ноги. Отец, конечно, еще спит. Ему хорошо на диване, за книжным шкафом. Солнце царапает лучами по стеклянным дверцам, а до дивана добраться не может. Владик видит только папин затылок. Жесткие короткие волосы. Среди них есть несколько белых. На полу у дивана пепельница с раздавленными окурками. Один, два… пять. До которого же часа он не спал? Ну и ну…