Колыбельная для брата (сборник)
Но говорил он почти машинально. Ему стало не по себе, как при близкой опасности. Словно перехлестнулся в него Владькин страх. Ведь в самом деле: поскользнешься, ударишься – вдруг снова беда?
Он сказал сбивчиво и хмуро:
– А ты… не скачи зря-то… Ты на Ильку не гляди. Пусть он прыгает, если голова дырявая.
Илька презрительно промолчал.
Генка вдруг встревожился: опять что-то получилось не так.
Илька неожиданно спросил, будто о пустяке:
– Владик, а больно, когда операция?
«Вот балда!» – подумал Генка. Он увидел, как шевельнулось и напряженно застыло Владькино плечо.
– Что, Илька? – сказал Владик.
– Наверно, больнее, чем нога, когда ее дергают, – сердито вмешался Генка.
Владик поспешно спросил:
– Какая нога?
– Да зимой этот козел ногу подвернул. Сел и ревет. Хорошо, что твой отец мимо проходил. А то мы с Яшкой хотели «скорую помощь» звать.
Так было сказано о Яшке. Впервые за весь день. Мимоходом.
Но сразу они замолчали и, повернувшись, посмотрели на верхнюю кромку мыса. Илька и Генка. И Владик, который знал о Яшкиной гибели из Илькиного письма.
– Его где похоронили? – вполголоса спросил Владик.
– Похоронили? – удивился Илька.
– Его даже не нашли, – сказал Генка. – Его, наверно, сразу затянуло под лед. А потом такой разлив… Знаешь, какая вода была? Другого берега не видно, как на море.
«Как на море», – сказал он, и тогда Илька понял, что пора спросить Владика о главном. Он не хотел говорить об этом раньше, на ходу, среди суеты и шума. А сейчас, когда сидят они серьезные и немного печальные, Владик, наверно, расскажет…
– Владик, расскажи про море, – попросил Илька. И строго взглянул на Генку: не вздумай опять ехидничать.
Генка ногтями отщипывал от какой-то щепки волосяные лучинки.
– Я ведь почти не видел моря, – огорченно сказал Владик. – Так глупо все получилось. Меня раньше времени выписали. Из больницы до последнего дня не выпускали. А у папы всего один день свободный был.
– Целый же день, – обиженно возразил Илька.
– Целый… А с утра холод и туман. Такой туман… Как молоко. Говорят, такие туманы осенью бывают, а тут вдруг летом. И моря совсем не видать. Ну, как стена из ваты. Только слышно, как пароходы в порту трубят. Будто мамонты заблудились.
Илька горько вздохнул:
– Кораблей, значит, тоже не видел?
– Мы потом к причалу спустились, там «Адмирал Нахимов» стоял. Такая белая громадина. Вплотную, конечно, видно было. И воду видно. Темно-зеленая вода. Небо серое, а вода все равно темно-зеленая… Плещется так звонко, будто в железной бочке. И солеными огурцами пахнет. Смешно, верно?.. А «Нахимов» такой высоченный в тумане… А потом чайка пролетела…
Илька благодарно молчал. Все-таки зеленая вода и белый громадный корабль – это кусок настоящего моря. И чайка…
– На следующий день снова тепло было. И ясно, – сказал Владик. – Только нам уже на вокзал надо было. Я море только из автобуса увидел, издалека. Такое синее, в сто раз синее неба… Просто зареветь хотелось… Ну, мы, наверно, с папой в августе еще раз съездим. У него за прошлый год отпуск не использован.
– В августе? – переспросил Генка и бросил щепку.
– Да. А то обидно так…
До августа, конечно, далеко. И все-таки Генка огорчился. Август – время устойчивых ветров. Генкин любимый месяц. Не хотелось, чтобы, как в прошлом году, был он месяцем тревог и расставаний.
Да, но какие тревоги? И надолго ли расставание? Все равно. Генка не хотел никакого.
Но что он мог сказать? Не говорить же: не езди. Это Илька брякает все, что у него на уме.
Генка покосился на Ильку. Вернее, на то место, где Илька недавно сидел.
Его там не было.
Опустив голову, Илька медленно и как-то упрямо шагал к серым камням обрыва.
– Ты куда? – окликнул Генка.
Илька не ответил. Только придержал шаги и глянул вверх.
Посмотрел и Генка. Высота – метров десять. Кустики на камнях, жесткие колючие стебли. Трещины, уступы, карнизы. Кое-где камень отслоился, и серые пластины торчат, как акульи плавники. Желтое тихоходное облако уползает за мыс…
Илька встал на камень у обрыва и напружинил ноги.
– Не смей! – сдавленно крикнул Генка.
Илька прыгнул вперед и вверх, словно решил телом пробить каменную броню Монахова мыса. Не пробил, но остался на отвесной гранитной стенке. Словно приклеенный. Потом нащупал ногой трещину, дотянулся до выступа и вдруг, извиваясь по-кошачьи, взял без остановки первый трехметровый отвес.
Он постоял на карнизе несколько секунд. Зачем-то погладил камень, словно зеркало перед собой протирал. И полез дальше.
Генка стоял под обрывом, не отрывая глаз от сумасшедшего Ильки.
Он словно подталкивал его взглядом. Ругаться и кричать было бессмысленно: спуск сейчас оказался бы опаснее подъема.
У Генки ныли натянутые, как для прыжка, мышцы. Но что он смог бы сделать, если бы Илька сорвался?
Рядом молчал Владик. Лишь один раз сказал он шепотом:
– Бешеный дурак…
А когда вдруг Илька покачнулся на маленьком уступе, Владик со свистом втянул сквозь зубы воздух…
А Илька не испугался. Покачнулся и снова прижался к обрыву. Камень был теплый, шероховатый. Кожу царапали жесткие, как птичьи коготки, травинки. В щелях и выбоинах застоялся запах недавнего дождя и мокрой полыни.
Илька зацепился за новый карниз и поднялся еще на полметра. Он знал, что не упадет. Он не боялся обрыва и не винил этот мыс в Яшкиной смерти. А вверх его толкала одна только мысль. И при каждом рывке Илька повторял злым шепотом:
– Пусть уезжает. Ну, пусть, пусть, пусть…
Не было зависти в его обиде. Только слезы все равно толкались у горла. Илька знал почему. Но сказать про это словами он бы не сумел. И не стал бы. Злился на себя, когда в голову лезли такие мысли.
И злость эта помогала ему брать метр за метром. Он не трус, пусть боятся другие…
«Трусов родила наша планета, все же ей выпала честь: есть мушкетеры…»
Есть слова, от которых щиплет в глазах и хочется вскочить на коня, чтобы мчаться в атаку. Есть такие песни. А как назывался тот фильм? Да, «Двадцать лет спустя». Непонятное название. А все остальное понятно.
– Есть мушкетеры, есть…
Он лег животом на край обрыва. Подтянулся, ухватился за траву.
Поднялся на колени. Встал.
Мельком взглянул вниз. Генка покачивал над головой кулаком. Илька неумело засвистел и отвернулся.
Недалеко на склоне двое мальчишек сидели у остатков церковного фундамента. Видно, до сих пор они были заняты своим каким-то делом, а теперь с изумлением разглядывали Ильку, откуда он появился?
Илька принял бодрый и независимый вид. Прошелся вдоль кирпичной кладки и взглянул на ребят. Они сразу заинтересовали Ильку. Один – из-за пустяка: худенький, курчавый, он одет был в точности, как Илька. Даже ремешок такой же. Но за ремешком лихо, как пистолет, торчал молоток с длинной ручкой. Это было очень красиво. А второй… Илька не сразу догадался. А потом понял: этот мальчик похож на Владика. Правда, похож. Не то, что Илька…
Оба мальчишки были помладше Ильки, и он чувствовал себя вполне уверенно.
– А вот бы ты загремел… – задумчиво произнес кудрявый. – Сразу бы в лепешку.
– Я? – небрежно спросил Илька.
– Ага…
– Тю… – сказал Илька.
– А ничего не «тю», – серьезно возразил похожий на Владика мальчик. – Мы весной чуть-чуть не свалились. Вот тут же были, а потом как поехали по льду…
Илька снисходительно глянул на мальчишек. Все-таки они еще малявки. Тот с молотком за поясом, наверно, еще в школу не ходил.
– По льду… – сказал Илька со взрослой усмешкой. – Я же по камням взбирался, а они шершавые. А по льду – конечно… У нас один мальчишка сорвался отсюда весной. Его не нашли даже… И вас бы тоже не нашли. Ясно?
Им, видимо, было ясно. И тогда было ясно, и теперь.
– А мы не упали. Нам какой-то мальчик выбраться помог, – сказал кудрявый. – Он нас сумкой вытащил.