Колыбельная для брата (сборник)
«Каким же глазом он видит, а каким – нет?» – подумал Генка. И смущенно отвел взгляд.
– Я тебя сразу узнал, – весело сказал Владик.
– А я тебя – нет, – брякнул Генка.
– Почему? Я вырос, да? – быстро спросил Владик.
– М-м… – Генка замотал головой. – Наоборот. Раньше ты мне был – вот… – Он ребром ладони стукнул по переносице. – А сейчас – во… Он чиркнул пальцем по подбородку.
Владик серьезно смерил Генку взглядом. Подумал, покусывая нижнюю губу. Без улыбки сказал:
– Нет. Наоборот не бывает. Просто ты рос быстрее. За уши тебя тянули, наверно.
– Тогда бы уши выросли, а не я, – хмыкнул Генка, чувствуя, как исчезает неловкость. Все-таки это был Владька. – Ты когда из вагона выскочил? Я и не заметил.
– А я с той стороны. А потом – сюда, под вагоном.
– За такие дела драть надо! – громко заявила грузная проводница. Она как раз проходила мимо.
– Зверская старуха, – сказал Владик. – Всю дорогу со мной ругалась, что я окна в коридоре открываю. А такая жара в вагоне…
Иван Сергеевич отпустил Ильку, и он сунулся между Генкой и Владиком.
– Владик, а ты получил письмо про фламинго? – начал он без всяких предисловий. – Я целый лист написал.
– Ничего я не получил, – сказал Владик, серьезно разглядывая Ильку. – А ты почему такой длинный? Папа, ты говорил, Илька маленький, а он, смотри, мне до уха. Ну-ка, встань рядом.
– А вы похожи, – сказал Генка. – Правда, похожи. Будто братья!
– Ни капельки мы не похожи! – вдруг взъелся Илька и отскочил от Владика. – Врешь и язык не мозолишь!
– Козел, – снисходительно сказал Генка.
– Может быть, домой двинем? А, пираты? – спросил Владькин отец.
– Здрасте, Иван Сергеевич! – спохватился Генка.
– Пап, а Гена меня не узнал, – важно сказал Владик.
– Это сначала, – объяснил Генка. Теперь ему казалось, что Владик не так уж изменился. Только стал будто помладше. И веселее. Не было в нем прежней сдержанности и готовности вскинуть, как щит, свое гневное: «Я сам!» Что ж, это понятно.
Однако Генке показалось, что Ивана Сергеевича огорчили Владькины слова.
– Тут, наверно, одежда виновата, – сказал Генка. – Я Владьку в черном запомнил. Веcь он какой-то черный был. Не то, что сейчас.
Сейчас на Владике были короткие синие штаны и удивительно пестрая рубашка навыпуск. Яркие пятна и клетки перемешивались на ней так, что в глазах мелькало.
– У меня еще мексиканская шляпа была, – весело похвастался Владик. – Ветер унес ее из вагона. Из окна. Проводница радовалась до упаду.
– Эх… – горестно произнес Илька.
А Владик опять посерьезнел. Они обогнали Ивана Сергеевича с Илькой, и тогда Владик сказал вполголоса, но жестко и упрямо:
– Я черный цвет ненавижу. Тогда мне было все равно, а сейчас на черное смотреть не могу… Черное – как слепота.
– Я понимаю, – откликнулся Генка. Он в самом деле понимал. Он вспомнил чердак, похожий на корабль, и косые нити дождя в окне. И еще – Владькины слова, как он, маленький, гонялся за разбойником-ветром.
А Владик вдруг улыбнулся чуть виновато, обогнал Генку на полшага, заглянул в лицо.
– Я сейчас уже почти привык, – тихонько сказал он. – А сначала я как сумасшедший был. Все смотрю, смотрю, просто понять не мог, откуда на земле столько… ну, вещей разных. И красок. Уставлюсь на какой-нибудь камень и пятнышки целый час разглядываю. Или прожилки у листа. Или пестрое платье увижу на ком-нибудь и давай краски считать. Смешно, да?
И конечно, было вовсе не смешно. Скорее, наоборот. Но Генке стало весело. Потому что опять, как раньше, Владька открывал ему свои секреты. Чуть застенчивый, но доверчивый Владька.
Они вышли на улицу, по которой полосой прошелся ливень. Асфальт был темно-фиолетовый, и в нем, опрокинувшись, стояли размытые отражения кленов.
Струи дождя смыли с тротуаров пыль и мусор, но не смогли смыть начерченные мелом клетки «классов». Владик разбежался и запрыгал на одной ноге из квадрата в квадрат. Он четко проделывал какие-то сложные комбинации, выбивая подошвой брызги.
Генка засмеялся. Сам он, пожалуй, не стал бы так легкомысленно скакать на виду у прохожих.
– Эй, народ! – окликнул Иван Сергеевич. – Вы веселитесь, а Илька вдруг загрустил. Почему – не знаете?
– Ой, знаю! – спохватился Генка. – Он из дома без спросу рванул, чтобы вас встречать, и теперь боится нахлобучки.
– Сам ты боишься, – уныло огрызнулся Илька.
– Стойте, люди! – забеспокоился Иван Сергеевич. – Так же нельзя. Мы должны немедленно идти и принять на себя все громы и молнии. А то они падут на эту невинную голову. Идем, Владик? Это по пути.
Илька радостно завертел невинной головой.
Илькина мать встретила гостей весело. Видно было, что по-настоящему обрадовалась. Но на Ильку взглянула холодно.
– Ну, ма… – протянул Илька.
– Ты мне хочешь что-то сказать?
– Ты сердишься, да?
– А ты как думаешь?
– Ну я же оставил записку…
– И что из того?
– Я же написал: «Не сердись».
– Ты написал «нисирдись». Все вместе и везде «и». После этого я не должна сердиться? Грамотей.
– Ну, мам… – тихонько сказал Илька и потерся щекой о мамин локоть. Как котенок.
– Тамара Васильевна, мы просим о помиловании этого грешника, – вмешался Иван Сергеевич. – Мы специально зашли.
– И напрасно, – откликнулась она. – То есть просить решили напрасно. Этот подлиза и сам все выпросит… Иди поставь чайник, горюшко.
Счастливый Илька умчался на кухню, и там сразу что-то загремело.
– Чудовище, а не ребенок, – жалобно сказала Тамара Васильевна. – Господи, когда он вырастет? Был бы такой, как Гена, – совсем другое дело.
Генка пожал плечами. Он не видел особой разницы. К тому же, по словам бабушки, маленький он был «не ребенок, а одна радость», а теперь «бес проклятущий».
– …или такой, как Владик, – продолжала Тамара Васильевна. – Наверно, Владику не пришло бы в голову устраивать в ванной кукольный театр с настоящим морем и бурей…
– Не знаю, – скромно сказал Владик. – Я еще не жил в квартире с ванной. Папа ее без меня получил.
– Владик умный ребенок, – вмешался Иван Сергеевич. – Не прыгает, не скачет, ни с кем не спорит. Под вагоны тоже не лазит…
– Не стыдно ябедничать? – спросил Владик.
Он держался спокойно и свободно, будто много раз бывал у Ильки.
И Тамара Васильевна говорила с ним как со знакомым, не расспрашивала, не разглядывала. А она ведь первый раз в жизни видела Владика.
А Генка чувствовал себя не очень хорошо. Не привык он бывать в компании взрослых чужих людей. Ну, Ивана Сергеевича он почти не стеснялся, а Илькиной матери побаивался.
Генка скользнул в кухню. На газовой плите булькал и плевался чайник. Илька, взгромоздившись на стул, навис над чайником, будто коршун над кроликом.
– Я домой пойду, – сказал Генка. – Вы с Владькой потом заходите…
– А чай пить? – забеспокоился Илька.
– Да ну тебя с чаем…
– Мама! – предательски завыл Илька. – Генка хочет уйти, а чаю не хочет!
– Не ори, – процедил Генка.
Тамара Васильевна заглянула в кухню:
– Гена, а в чем дело?
Генка насупился:
– Домой мне надо…
– Вот уж напрасно. Я как раз купила торт с орехами.
Генка представил, как ему дадут кусок торта на тарелочке и неизвестно будет, что с ним делать: руками брать, ложкой, вилкой или еще как-нибудь? Скользкий крем начнет липнуть к пальцам и шлепаться на скатерть… Генка понял, что первый же кусочек торта плотным комком засядет у него в горле.
– Мне правда домой надо.
– Жаль. Я думала, ты мне немного поможешь. Надо за сахаром сходить. Мне самой некогда, Владик дорогу не знает, а Ильку я боюсь посылать. Деньги крупные, а этот растяпа уже два раза сдачу терял.
Деваться было некуда:
– Ну, я схожу. Это же недолго.
Владик просунул в дверь голову.
– Гена, я с тобой.
Илька загремел со стула.
– И я!
– А ты будешь мыть чашки, в которых разводил краску.