Колыбельная для брата (сборник)

Он уже понял: Владик и здесь хочет быть как все. Ладно, они сходят в кино, хотя этот фильм Генка видел два раза…
«Кондор» стоит ниже «Фрегата». Что делать, у каждого змея свой потолок. Высота зависит не только от силы ветра. Важно еще и то, сколько ниток может поднять «конверт». Ведь нитки – это груз. Кажется, велика ли тяжесть, а посмотрите, как они провисают в воздухе! И тянут змея к земле. Чем больше «конверт», тем прочнее и толще должны быть нитки. Значит, и тяжелее. А если его сделать маленьким, трудно ему будет удержаться в потоках ветра. И надо чувствовать, надо рассчитывать так, чтобы змей получился не маленький и чтобы нитка была полегче. Владик это умеет. В его тонких, быстрых пальцах будто спрятаны крошечные точные приборы, которые не могут ошибаться. Они выбирают нужный вес и толщину дранок, чувствуют упругость и плотность бумаги, легко находят центр тяжести змея. Генка может лишь завидовать, хотя он не новичок среди змеевиков. Но он не завидует.
Он просто смотрит на «Кондор» и «Фрегат», и ему хорошо. Генка зорко следит, чтобы два змея не сошлись очень близко. Если это случится, Генка рывком выпустит метров двадцать нитки. Она размотана заранее и петлями лежит у его ног. Тогда «Кондор» сразу «клюнет», уходя вниз от столкновения.
Нитка дрожит, передавая пальцам беспокойство ветров; «Фрегат» почти неподвижен, «Кондор» медленно ходит вправо и влево, словно высматривает добычу. Генка следит. Он должен следить за двоих.
Владик стоит лицом к ветру. Как всегда…
– Странный ветер, – говорит Владик.
Генке ветер не кажется странным. Обыкновенный. Хороший. Генка слегка пожимает плечами. Владик это чувствует.
– Слишком теплый ветер, – объясняет он. – Это не циклон.
Генка таких тонкостей не понимает. Все ветры, дующие в августе, кажутся ему одинаковыми.
– Как бы чего не было… – задумчиво говорит Владик.
– А чего? – спрашивает Генка.
– Не знаю пока… Чувствуешь, он перешел немного к югу?
– Ну, чуть-чуть.
– Теплый… Вот бы термометр сейчас!
– Скоро будет, – оживляется Генка. – Шурка Черемховский обещал сделать. Со стрелкой, как ты говорил.
– Шурка?
– Помнишь, который рассказывал, что марсианские спутники – искусственные. Когда мы в Илькином дворе «Аэлиту» читали.
– Помню… А он разве может?
– Шурка? Он уже за шестой класс весь учебник прочитал по физике. И за седьмой тоже. Он такие штуки может делать! Вообще-то он не очень… Вареный какой-то. Шума не любит. Но он умный. Он объяснял, как хочет сделать, только я не помню. Какая-то проволока там будет. От тепла расширяется, от холода сжимается.
– Хорошо бы…
– Владька! – вдруг вспоминает Генка. – Ты почему не пошел с Илькой, когда он звал «Аэлиту» дальше слушать?
Владькины лопатки вздрагивают.
– Ну? – хмуро спрашивает Генка.
– Занят был.
– А что делал?
– Ну… не помню.
– Врешь, – говорит Генка. – Даже Илька догадался, что ты врешь. Ты сидел и ничего не делал.
Владик резко шагает вперед, и Генка, потеряв опору, чуть не валится навзничь.
– Ну, вру, – звонко говорит Владик. – А вы… вы же нарочно собираетесь и читаете. Только для меня. Вы же эту книгу читали!
– Дурак! – с удовольствием произносит Генка. Он шагает спиной вперед и снова прислоняется к Владику. – Нет, в самом деле. Читали. А нам второй раз тоже интересно. Мы вчера и без тебя читали, все равно. Двадцать три страницы. Теперь будешь дальше слушать и не поймешь ничего. Сам виноват.
Владик вздыхает. Генке кажется, что вздыхает он с облегчением.
– А помнишь, как Илька все спрашивал: «Это по правде было?» Забавно, – говорит Владик.
…Генка считает в небе «конверты». Один, два… пять… девять… Ого, вон еще два: «Сатурн» и «Битанго».
– Одиннадцать змеев, – говорит Генка. – Здорово сегодня! А «Фрегат» все равно выше всех.
Владик скромно молчит. Но, конечно, он рад.
– Стоп, внимание! – командует Генка. – Сигналы… Это Воробей с нами здоровается. Три белые «телеграммы» – это тебе. Две зеленые и белая – мне. Какой вежливый стал Воробей!
– Ответим?
– Бумаги нет. Для его позывных желтая бумага нужна… Давай просто качнем.
Они несколько раз коротко дергают нитки, и «Фрегат» с «Кондором» снисходительно кивают Яшкиному «Шмелю». Неуклюжий «Шмель», не ожидавший такой чести, начинает кивать в ответ, радостно дергается, мотает хвостом и, не удержавшись на высоте, начинает круто падать к дальним крышам.
– Допрыгался, – мрачно говорит Генка. – Закувыркался.
– Упал?
– Как железный.
– Надо выручать, – вздыхает Владик.
– Не надо, без нас подберут… Вон «Битанго» сигналит, что подберет. Антошка Калинов.
– «Битанго»… – повторяет Владик.
– Непонятное имя какое-то, – говорит Генка. – Антон всегда выдумывает.
– Непонятно? – переспрашивает Владик. – Это испанское слово. Это и значит – «воздушный змей».
– Ты учил? – удивляется Генка. – Испанский?
Владик качает головой, и волосы его опять щекочут Генкину шею.
– Да нет… Я не учил. Мы с папой немного пробовали, когда у него отпуск был. Немного слова учили, слов по десять на каждую букву. Только времени не было, до буквы «Б» дошли и бросили. Ну, вот попалось это слово… Ты в школе английский учишь?
– Английский, – бормочет Генка и настороженно замолкает.
Владик ничего не знает о его школьных неудачах. Он спросил однажды Генку: «Ты в каком классе?» – «В пятом», – невнятно сказал Генка. Это можно было понимать как хочешь: и «учился в пятом», и «перешел в пятый». Владик больше не спрашивал. Может быть, почувствовал, что Генке не хочется отвечать.
– Мне через год тоже английский учить придется, – говорит Владик.– Ничего, папа учил когда-то, он поможет. В пятом классе толстый учебник?
– Тонкий…
Генка вспоминает свой учебник. По-прежнему он валяется за поленницей. Ну и пусть. Говорят, в этом году у пятиклассников будут новые учебники, не такие. Может быть, по ним легче заниматься. И еще, говорят, уйдет на пенсию Вера Генриховна. Тоже хорошо. С новым учителем дела у Генки пойдут, наверно, лучше. Год, конечно, пропал, но зато Генка все начнет сначала. Это ведь тоже не просто. Он сам читал в какой-то книге: «Надо иметь мужество, чтобы все начинать сначала». Вот он и имеет…
Успокоив себя, Генка прогоняет мысль об английском. Небо голубое, и облака наполнены солнцем. Басовито гудит у пристани теплоход.
– Слышишь? Прощается, – говорит Владик.
– Это «Рахманинов», – говорит Генка.
– Гена…
– А?
Владик нерешительно молчит. Генка ждет.
– Послушай, – начинает Владик. – Я рассказать хочу… Вот ночью иногда так бывает. Я не сплю, а они гудят. Разные голоса – тонкие, густые, тихие, громкие… Знаешь, я думаю иногда, что за окном не огород теткин, а море. Будто порт большой и корабли у причала. Маленькие, большие. Уходят, приходят. И огни кругом в воде отражаются… Смешно, верно?
Он всегда так спрашивает, когда совсем не смешно. И Генка теряется.
– Побывать бы на море! – тихо говорит Владик. – Ты бывал?
– Бывал. Один раз в Одессе. У нас там дядя живет, мамин брат. У самого моря.
– Синее?
– Синее, – говорит Генка, хотя море разное. Если штормовое, то совсем не синее. Но объяснить, какое оно, море, Генка все равно не сумел бы.
– Побывать бы! – повторяет Владик. – Мы все равно побываем, я папу уговорю, чтобы в следующий отпуск поехать.
– Поедете, – говорит Генка.
Он знает: Владька упрямый и все равно добьется, если задумал. Маленький, а упрямый. Генка вспоминает, как Иван Сергеевич недавно рассказывал: «Хотел его в интернат для слепых устроить. А он ни за что! Я ему говорю, что там и жить веселее, и учиться легче. Учебники там специальные и вообще все приспособлено. А он в слезы… Ну, я переждал, а потом говорю: «Все равно поедешь». А он сел за стол, кулаками щеки подпер и так спокойно уже: «Все равно не поеду». – «Поедешь!» —
«Нет, хоть убивай». – «Убивать не буду, а поедешь!» – «Без тебя никуда не поеду»… Ну, вот так и живем»…