Колыбельная для брата (сборник)

Севка поднял глаза. Гета протягивала порванную тетрадь.
– К тому понедельнику всё перепишешь, как было сказано.
Что это? В самом деле? Она не забыла?
Целую тетрадь переписать! За шесть дней!
Холодное отчаяние накрыло Севку с головой.
– Не буду я ничего писать, – устало сказал он.
– Ты что?! Опять?! Будешь! Я своих слов назад не беру.
– А я беру, – сказал Севка. Ему было уже всё равно.
– Что ты берешь?
– Свои слова. Извинения, вот что! – крикнул Севка. – Не хочу я перед вами извиняться!
Потом его опять вели в учительскую и там что-то говорили и кричали. И опять Севка долго сидел в углу у вешалки, закостенев от тихой тоски. Он понимал, что теперь в его жизни всё хорошее кончилось навечно. И пусть кончилось…
Пришла мама. Вздыхая и покачивая седой головой, Нина Васильевна сказала, что ей очень жаль, но поведение Севы Глущенко стало совершенно ужасное. Такое ужасное, что учительница отказывается с ним заниматься. И ничего не поделаешь, Сева Глущенко заслужил суровое наказание. Придется его исключить из школы. На неделю…
  
ПОСЛЕДНЯЯ СКАЗКА
 
Мама не ругала Севку. Нисколько не ругала. По дороге из школы она молчала, но не сердито, а как-то задумчиво. А дома сказала:
– Ну вот, достукался… Будешь теперь заниматься сам. Каждый день будешь решать и писать то, что я задам. А то запустишь учебу и останешься на второй год.
– Ну и пускай останусь, – буркнул Севка. – Зато Гетушки там не будет.
Мама не стала спорить. Отметила для Севки в задачнике два столбика примеров, а в учебнике по русскому упражнение и ушла в свое Заготживсырье.
Уроки Севка сделал быстро. Даже удивительно быстро. И… затосковал. Непонятно отчего. Раньше, когда случалось одному сидеть дома, Севка и не думал скучать. Даже радовался: можно заняться чем пожелаешь. Хочешь – книжку читай, хочешь – стихи сочиняй или сказки придумывай, хочешь – строй самолет из стульев или кукольный театр устраивай… Но сейчас ничего не хотелось. И тишина в доме была не такой, как прежде, и комната не такая, как всегда. И день за окном светил как-то непривычно.
И Севка понял наконец, почему это. Потому что сам он был не такой. Он был и с к л ю ч е н н ы й.
В прошлом полугодии у них в классе на целых две недели исключили Борьку Левина – за то, что прогуливал уроки, дрался и шарил по карманам в чужих пальто. Севка тогда смеялся про себя: что за наказание! Две недели свободы подарили человеку.
Но оказывается, несладко от такой свободы.
Нет, Севка не стал раскисать. Все-таки он был не нытик, не клякса какая-нибудь. Тем более, что исключили его несправедливо, не виноват он ни в чем, а виновата одна лишь зловредная Гета. И не будет он ни капельки переживать и мучиться. А будет он писать Юрику ответ на письмо, вот!
Севка аккуратно вынул из тетрадки со стихами двойной чистый лист и опять сел к столу. И написал очень-очень аккуратно: «Здравствуй, Юрик».
А что писать дальше?
Два дня назад Севка написал бы, что собирается вступать в пионеры. Про весну написал бы, про морские бои во дворе и про скворечник – его повесил на шесте над забором Гришун, и там уже поселилось певучее скворчиное семейство.
А теперь что писать? «Здравствуй, Юрик, меня сегодня исключили из школы…»
Нет, можно, конечно, и про это. Можно рассказать Юрику про всё, что случилось. Юрик обязательно поймет. Он тоже возненавидит Гетушку, а Севку сдержанно, по-дружески пожалеет…
Но писать про вчерашний и сегодняшний случай было тошно. Опять всё переживать заново…
А если не про это, а только про весну? Но весна – это было сейчас не главное. При чем тут весна, когда на душе черным-черно?
Захлопали двери в коридоре, послышалось песенное мурлыканье:
 
 
Клен кудрявый,
 
Клен зеленый, лист резной…
 
Здравствуй, парень… трам-там-там…
 
 
Это вернулась из школы Римка. Через полминуты она стукнула в Севкину дверь.
– Чего тебе? – сумрачно отозвался он.
– Сев… А правда, что тебя из школы исключили?
– Иди к черту, дура! – гаркнул Севка.
Римка хихикнула и пошла к себе.
 
 
Клен кудрявый…
 
 
Севка беспомощно посмотрел на дверь. Зачем заорал на Римку? Может, лучше было бы впустить ее и рассказать всё по-хорошему? Римка в общем-то не злая и не такая уж глупая. Наверно, посочувствовала бы. А теперь всем разболтает… Хотя и так, наверно, все знают…
Ну и пусть! А чего ему стыдиться? Он по чужим карманам не лазал, стекла не бил, с уроков не бегал…
Севка решительно встал. Письмо он потом напишет. Может быть, не просто письмо, а стихи сочинит – про то, как он когда-нибудь приедет в Ленинград и они с Юриком обязательно встретятся. На берегу Финского залива…
Севка вышел во двор. Лужи обмелели, земля местами просохла. Было совсем тепло. Севка распахнул ватник и подумал, что можно ходить уже не в шапке, а в пилотке, которую подарил Иван Константинович. (Как он теперь живет, что с ним? В конце февраля было одно письмо, что доехал благополучно, встретился с женой и дочкой, а больше – ни гугу… А в его комнату въехал внук Евдокии Климентьевны Володя с женой, потому что у них скоро будет ребенок.)
У кирпичной стены пекарни на сухой и утрамбованной полоске земли играли в чику Гришун, Петька Дрын из соседнего двора и незнакомый мальчишка. Севка подошел и стал смотреть.
– Чё зыришь? – неласково сказал длинный Петька Дрын. – Хошь играть – играй… Или мотай отсюда.
– Денег нет, – вздохнул Севка.
– Ну и… – начал Петька, но Гришун сказал:
– Пускай глядит. Не кино ведь, билеты не берут. – Потом спросил у Севки: – Хочешь пятак в долг?
Севка помотал головой:
– Не… Я всё равно проиграю… – И самокритично добавил: – У меня меткость еще не развитая.
– Сам ты весь неразвитый, – заметил Дрын.
Севка снисходительно промолчал. Уж кто-кто, а Дрын бы не вякал. Он по два года сидел в каждом классе и к тринадцати годам еле дотянул до четвертого.
Третий мальчишка – верткий, чернявый, с длинными грязными пальцами, – не говоря ни слова, метал биток и аккуратно обыгрывал и Дрына, и Гришуна. Когда у тех кончились пятаки, он молча ссыпал мелочь в карман длиннополого пиджака и, не оглядываясь, пошел со двора.
– Фиговая жизнь, – задумчиво подвел итог Гришун. И тоже побрел куда-то.
Севка догнал его:
– Гришун… А помнишь, ты говорил, что, когда весна будет, свисток мне сделаешь из тополя.
– Не. Не помню… Да ладно, сделаю. Там работы – раз чихнуть. Только ветку добудь свежую.
– Я добуду.
Гришун шел к себе в стайку – сарайчик, в котором лежали дрова, хранилось разное барахло и стоял верстак. Севка не отставал, а Гришун не прогонял.
В стайке Гришун деловито оглядел стенку с развешанным инструментом и сообщил:
– Надо мамке полку для кухни сколотить, а то ругается: некуда кувшины ставить.
– А ты почему не в училище? – осторожно спросил Севка и подумал: «Может, тоже исключили?»
– Мы сейчас на заводе вкалываем, а нынче отгул.
– Прогул? – удивился Севка.
– От-гул. В воскресенье работали, а сегодня вместо него гуляем…
Гришун потянул с поленницы доску. Севка посмотрел на него и сказал неожиданно:
– А меня из школы исключили. На целую не-делю…
– Ух ты! – удивился Гришун. Даже доску оставил. – Правда, что ли?
– Ага.
Гришун подумал, сел на верстак, приподнял за локти и посадил рядом с собой Севку. Спросил с интересом и сочувствием:
– За что тебя так? Ты же еще маленький.
– А вот так… – Севка вздохнул и покачал ботинками. И начал рассказывать.
Гришун слушал со спокойным вниманием, иногда покачивал головой: понятное, мол, дело. И Севка рассказал всё как было. Даже не стал скрывать, что долго плакал в учительской.